Бессмысленная радость бытия - Евгений Львович Шварц

Некоторая поэтичность, отмеченная Фальковским[135], и «моцартианская легкость», замеченная Бурлаченкой[136], — все это от того, что литература была вытравлена в лучших местах пьесы. Так что, поверьте мне, дело тут не в детских пьесах и не в наивности. Вся беда в том, что кое-что имеющееся уже в пьесе недостаточно было очищено от литературы. Вот когда все будет чисто, наивно и ясно — тогда пьеса будет готова.

Есть ошибки и в постройке пьесы, кое-что не готово, переделывать ее следует, кое-что из указаний Фальковского безусловно верно. Но, дорогой Николай Павлович, обточена и отделана в духе Млечина[137] она не будет. Это будет наивная пьеса. Таковы свойства моего организма, и к ним придется приучить критиков.

Между тем ситуация пьесы, если говорить совершенно серьезно, совершенно реалистична. Если даже подходить к ней с суровой и аскетичной оценкой художника Мышкина — то сегодняшняя жизнь именно такова. Вот гуляли, болтали и вдруг... Драматургия, как всегда, отстает от жизни. Драматурги пишут сугубо условные, комнатные пьесы. А правда, истинный реализм за пределами комнаты. (Даже если герои сидят в комнате, как в «Опасном «повороте»[138]).

Вот такие дела, дорогой Николай Павлович!

Не скрою от Вас, что по дороге сюда я думал, что пьесы для взрослых я писать не буду, что я займусь сборником сказок и так далее и тому подобное. Думал о Зоне[139].

Сборником сказок я, конечно, займусь. Но предварительно закончу (неразборчиво). И думаю я сейчас о Вас.

Я очень рад был бы, Николай Павлович, получить от Вас длинное и подробное письмо. Что нового в Театре? (как видите, я его пишу с большой буквы)[140]. (...)

Передайте Якову Александровичу[141], о котором я сохранил наилучшие воспоминания, что пьеса будет. А если не будет, то новая будет.

Екатерина Ивановна шлет привет Вам и Елене Владимировне. Мой адрес: Гагра, до востребования.

Ваш Е. Шварц.

3

Сухуми, 3 октября (1939)

Дорогой Николай Павлович!

Загипнотизированный, как всегда, Вами, я согласился, уезжая, написать второй акт в три-четыре дня[142]. Приехав сюда девятого вечером, я написал числу к 15-му довольно чудовищное произведение. Пока я писал, меня преследовали две в высшей степени вдохновляющие мысли:

1. Скорее, скорее!

2. Что ты спешишь, дурак, ты все портишь.

За тот же промежуток времени, 9–15 сентября, я получил телеграммы. 1) от Оттена[143] (завлита Камерного театра), 2) от самого Таирова[144] из Кисловодска и 3) от самого Маркова[145] (завлита МХАТа). Во всех этих депешах меня просили поскорее выслать для ознакомления «Тень» и заранее делали пьесе комплименты[146]. А у меня было такое чувство, что я ловкий обманщик.

Наконец 15-го я решил твердо забыть обо всем и писать второй акт сначала. Написал, переписал и послал вчера, 2-го.

Переписал от руки и, переписывая, внес много нового, так что тот экземпляр, который Вы получите, — единственный, отчего и послан ценным письмом. Не потеряется.

Двери, о которых Вы просили, — не влезли.

Попробую вставить их в третий акт. Зато, как Вы уже убедились, вероятно, во втором акте есть ряд других, говоря скромно, гениальных мест.

Я надеюсь, что мое невольное промедление не помешало Вашим планам. В одном я совершенно убежден, если бы внушенные Вами сроки были соблюдены, — то это уж наверняка погубило бы пьесу и тем самым наши планы. Все это я пишу любя. Я не попрекаю, а объясняюсь.

Вашу идею о сцене перед дворцом я принял полностью. Третий акт начинается именно с такой сцены, причем в ней происходит одно событие, крайне важное с сюжетной стороны.

Когда я получил перепечатанный экземпляр «Тени», то я с горечью убедился, что третий акт носит на себе явные следы спешной работы.

Сейчас я их не спеша, но и не медля, удаляю. Мне очень жалко, что я читал труппе такой совершенно явный черновик, как II или III акты.

Впрочем, я надеюсь, что все образуется.

Неужели Вы за это время охладели к пьесе? Я лично только-только вошел во вкус.

Здесь очень хорошо, уезжать мне не хочется, но придется. (...)

Приехав, немедленно позвоню Вам и надеюсь, что Вы будете разговаривать со мной дружески.

Привет от Екатерины Ивановны. Поцелуйте Елену Владимировну и дочку.

Ваш Е. Шварц.

4

С. Я. Маршаку[147] (Москва)

(Киров, обл.) 11 апреля (1942)

Дорогой Самуил Яковлевич!

Вот уже скоро три месяца, как я собираюсь тебе писать. Перед самым отъездом из Ленинграда пришла твоя телеграмма из Алма-Аты. Я думал ответить на телеграмму эту подробным письмом из Кирова, но все ждал пока отойду и отдышусь. А потом я взялся за пьесу и только пьесой и мог заниматься.

Ужасно хотелось бы повидать тебя! Я теперь худой и легкий, как в былые дни. Сарра Лебедева[148] говорит, что я совсем похож на себя в [19]25–26 году. Но когда я по утрам бреюсь, то вижу, к сожалению, по морщинам, что год-то у нас уже [19]42-й.

Что Тамара Григорьевна[149]? Видел я ее в последний раз после телефонного разговора с тобою. Потом жизнь усложнилась настолько, что я так и не попал к ним ни разу. Уехал я 11 декабря, ничего не знаю ни об Алексее Ивановиче[150], ни о Шурочке Любарской[151], ни о Тамаре Григорьевне. Напиши — где они и что с ними?

Сарра Лебедева рассказывает, что тебе показалось, будто я говорил с тобою по телефону односложно, неохотно и мрачно. Когда при встрече я расскажу тебе подробно обо всех обстоятельствах, при которых шел этот разговор, то ты меня поймешь. Вообще, очень, очень много расскажу я тебе при встрече. У нас, ленинградцев, накопился такой опыт, что на всю жизнь хватит. Здесь я живу тихо. Все пишу да пишу. Часть своего ленинградского опыта попробовал использовать в пьесе «Одна ночь». Действие там происходит в конторе домохозяйства в декабре, в осажденном городе и, действительно, в течение одной ночи. Послал я эту пьесу Солодовникову[152] в Комитет по делам искусств, в качестве пьесы по Госзаказу. Ответа от него не имею. Сейчас кончаю, вернее продолжаю «Дракона», первый акт которого, если ты помнишь, читал когда-то тебе и Тамаре Григорьевне в Ленинграде.

А что ты делаешь? Твои подписи к рисункам Кукрыниксов