Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива

чай в цветочный горшок и не слушала, что она говорила. А жаль – это была единственная моя встреча с Гертрудой Стайн. Как и в прошлый наш поход в гости, мать уединилась с хозяйкой, а я вежливо ждала под взглядами странной женщины, вцепившейся в спинку опустевшего кресла.

Должно быть, Рождество того года было памятным! Но я ничегошеньки не запомнила, кроме того, что мать воротила нос от шарфа, который я связала ей на уроках труда. Но как мы на следующий день плыли через Ла-Манш, я помню. Этот пролив ужасен во все времена года, но в декабре он хуже всего. Даже моя мать чувствовала дурноту, однако держалась храбро и разговаривала – по-французски – с отцом:

– Он хочет, чтобы я была с ним в Лондоне на мой день рождения. Говорит, что завтра мы будем отмечать его целый день – в постели. Потом пойдем на всю ночь танцевать в Savoy. Признай, Папи, что он куда романтичнее Ярая.

Ну что ж, если мать собирается праздновать свой день рождения в постели с нашим будущим сэром, то, может быть, мне будет позволено пойти в Музей естественной истории посмотреть на динозавров.

Площадь Гровенор-сквер всегда была пижонским местом, еще до того, как одну ее сторону заняло американское посольство. Мамина квартира в доме 20 не представляла собой ничего особенного, служила просто «перевалочным пунктом» на пути в пентхаус ее обожателя. На следующее утро она появилась перед нами на пару минут, отреагировала небрежным пожатием плеч на наши поздравления с днем рождения, переоделась, похвалила намерение отца показать Ребенку все эти «древние кости» и исчезла на несколько дней.

Музеи, так же как и церкви, преображали моего отца – там он никогда не вредничал. В музее с ним было почти как в школе, только он был учителем-энтузиастом, любил преподаваемый предмет и, следовательно, никогда не нагонял на ученика тоску, в какие бы подробности ни пускался. Я была убеждена, что моя мать за целый день в постели со своим «рыцарем» не получила и половину того удовольствия, какое мне доставила папина лекция о жизненном цикле жука-навозника.

1936 год подходил к концу. Англия похоронила старого короля, короновала его сына, променявшего страну на «женщину, которую я люблю», и заменила отступника на Берти, Георга VI, который был куда лучше своего брата. Три короля за один год – наверное, исторический рекорд! Дитрих за это время снялась в трех фильмах, которые никак не повлияли на историю, осталась без гениального фон Штернберга, позволила Джону Гилберту умереть в одиночестве, пережила несколько мелких интрижек и заработала кучу денег. Вышла книга «Унесенные ветром», изобрели игру «Монополия», гений MGM Ирвинг Тальберг умер в тридцать семь лет, Рузвельт вернулся к власти в результате обвального голосования в его пользу, наш Фред Перри выиграл свой третий Уимблдонский турнир. Адольф Гитлер овладевал Рейнскими землями, не встречая ни малейшего сопротивления, его друг Франко захватывал Испанию, Муссолини убивал эфиопов, Сталин – своих собственных сограждан. Выступления Фреда Астера и Джинджер Роджерс стали мировыми чемпионами по сборам, а я встретила 1937 год болезнью – свалилась с гриппом.

Когда ни заветный крепкий бульон, ни «особый» куриный суп не излечили ребенка, моя мать запаниковала и позвонила герцогине Кентской, чтобы узнать у нее номер телефона королевского врача; мне она сказала:

– У правителей всегда самые лучшие доктора. Правители нужны нам живыми, чтобы править. Вот королева Виктория – сколько она прожила! Рузвельт даже с детским параличом правит Америкой – только благодаря мастерству своих врачей!

Сэр Такой-то, высоченный, длиннопалый, выглядевший безупречно в костюме с Сэвил-роу, сером в полоску, и с тросточкой, явился словно прямо с кастинга, вкатил мне огромную дозу лошадиной сыворотки (в то время, до изобретения пенициллина и антибиотиков, лечили только этим) и удалился. Все бы ничего, да только я была аллергиком. К вечеру я распухла и стала вдвое толще, губы напоминали два сшитых вместе пуховика, под стать им были и руки, а глаза превратились в китайские. Мать, одетая в великолепное черное бархатное платье со шлейфом, заглянула ко мне в комнату пожелать спокойной ночи, вскрикнула и бросилась к телефону.

Наш великий целитель был обнаружен на королевском банкете в Кларенс-хаусе. Бриджеса отрядили доставить его на Гровенор-сквер. Как только он появился на пороге, весь в орденах, во фраке, мать наскочила на него и заорала, барабаня кулаками по его накрахмаленной груди:

– Что вы сделали с моим ребенком? Что вы за доктор? Как вы смеете ходить на банкеты, в то время как ваши пациенты умирают? – Под градом ударов перламутровые застежки его манишки повыскакивали на пол, она отстегнулась и как рулонная штора завернулась, оказавшись у него под подбородком. Мать продолжала лупить его голую грудь.

– Мадам!.. Прошу вас!.. Постарайтесь сдержать себя! – бормотал королевский доктор, пятясь назад и пытаясь расправить манишку.

Я лежала, как выброшенный на берег кит, и любовалась спектаклем через щелки своих глаз.

Я поправилась, хотя и не так быстро, как полагалось по маминому медицинскому расписанию. Что еще надо было сделать? Чего не хватало? Ну конечно… морского воздуха! И вот меня закутывают в шотландскую шерсть и кашемир и отправляют в Борнмут. В феврале – в настоящий мертвый сезон морского курорта. Тут я поняла, что имелось в виду, когда мои соученицы рассказывали о мамах, ездивших в такие места с любовниками. Ни души на прогулочных дощатых настилах, мокрых от бьющих по ним волн, голые скалы и пустые кафе, где в ожидании какого-нибудь заблудившегося в соленом тумане моряка чайники постоянно держат на точке кипения, отчего в этих кафе всегда стоит пар и воздух влажен. Когда я смотрю «Ребекку» Хичкока, я вспоминаю море и бьющиеся о скалы волны, а когда Тревор Хоуард встречается с Селией Джонсон в маленькой кафешке в «Короткой встрече», мое воображение тут же переносит меня в Борнмут, я вижу, как согреваю руки, липкие от пирожных «Банбери», о чашку дымящегося чая с молоком.

Няня, которая была со мной на море, привезла меня домой здоровую, что лишний раз убедило маму в целительной силе соленого воздуха.

– Видишь, насколько воздух по эту сторону лучше? Воздух Северного моря. – Мать всегда говорила: «Вот что лечит! А не эта горячая лужа у нас в Калифорнии. Как она называется, Папи? Я никогда не знаю таких вещей…»

– Тихий океан, Мутти.

– Почему это называется океаном? В чем разница?

Мне приятно было узнать, что мать тоже не знает географии.

Я получила еще одну дозу лечебного воздуха, когда