Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива

мы снова плыли во Францию, в Париж, где мать открыла для себя Эльзу Скиапарелли. До того она не жаловала своим вниманием эту модельершу-авангардистку, называя ее особенно дерзкие произведения «дешевыми приманками для публики». Я не знаю, что подвигло ее на визит к этой кутюрьерше – роман, а может быть, претенциозность партнера, – но так или иначе мы пошли к Скиапарелли, и мать попалась. Губы моего отца сжимались все плотнее, я внутренне содрогалась, а мама говорила напыщенные речи и все покупала, покупала. Если уж моя мать развлекалась, она это делала на полную катушку! Астрологические символы из серебряных блесток на бархате цвета ночного неба. Шнуры из парчи, как извивающиеся змеи, нашитые на ядовито-розовый узорчатый дамаст; плотно приталенные женственные костюмы с накидками из чернобурки и шляпами с пуховками в тон. Огромное количество отделки, разукрашенных пуговиц, бижутерии, висюлек и штучек – все чрезмерно, нарочито, кричаще. Все бросается в глаза, все поражает – и все не ее, не Дитрих. Скиапарелли и моя мать подружились и стали приятельницами, они делились секретами и сплетничали. Мать редко надевала ее наряды дважды, но продолжала покупать – полная противоположность тому, что было в возникших позже отношениях с Коко Шанель.

Я вернулась в Брийанмон с опозданием из-за болезни; там по-новому расселили всех девочек, а также поменяли некоторые школьные принципы. Но по-прежнему ученицам не позволяли говорить между собой на своих языках, чтобы не мешать изучению французского. Пока я распаковывала вещи и раскладывала их, как было велено, на меня смотрела черноволосая худая девочка со странными светло-серыми глазами. Понаблюдав за мной некоторое время, она спросила на чистом английском языке:

– У тебя такие же ноги, как у твоей матери?

Я даже вздрогнула и чуть не выронила мочалку – и от того, что она посмела заговорить по-английски, и от того, о чем она спросила. Мне первый раз задали вопрос, ставший впоследствии таким привычным. Я всегда удивлялась: неужели это настолько важно, что люди пренебрегают всеми правилами хорошего тона, лишь бы узнать, такие ли у меня ноги? Может быть, если бы они были такие, я бы меньше смущалась. Но, поскольку я не унаследовала ног Дитрих, меня эти вопросы приводили в замешательство. Прошло немало лет, прежде чем я перестала чувствовать себя виноватой, давая отрицательный ответ. Бывали даже случаи, что люди приподнимали мою юбку. Интересно было наблюдать их реакцию – удовольствие или разочарование, – когда они наконец удовлетворяли свое любопытство. Я решила держаться подальше от Сероглазки, что, похоже, устраивало нас обеих. Третьей соседкой по комнате в этом семестре была индийская принцесса, хрупкая, как только что появившаяся на свет бабочка, и такая же хорошенькая. Она много улыбалась, порхала на бесшумных ножках, но не навязывала свое общество.

Мамины звонки держали меня в курсе ее новостей. Селзник предложил нашему Рыцарю ведущую роль в большом боевике. Моей матери пришлось убеждать его взяться за нее, потому что актер явно стеснялся играть героя, размахивающего ножом. Когда же он принял предложение, она стала обучать его «антиселзниковской» тактике. Он должен знать, как вести себя «с этим ужасным человеком, который только и делает, что пишет длиннейшие указания – целые тома указаний».

Любич готовился снимать с ней новый фильм, в котором на сей раз выступал и режиссером. Названия еще не придумали, но это должно быть «что-то про жену титулованного англичанина, которая влюбляется в кого-то в парижском борделе, выдает себя за другую, пока они все наконец не встречаются и не выясняют, кто есть кто». Предполагается, что это будет весьма смелая комедия, сказала она и добавила:

– Может получиться настоящая картина с «любичской изюминкой», если, конечно, он не впадет в слащавость или вульгарность. Так как графиня ди Фрассо все еще в Италии, можно будет жить в нашем любимом доме, и – правда, смешное совпадение? – наш Рыцарь снял себе особняк на той же улице.

Моя мать сумела взять меня из школы пораньше, и я приехала в Париж как раз к началу паковки чемоданов. Тами уже вернулась, я с такой радостью обняла ее и вдруг увидела, что она плачет. Отец составлял списки и помечал ключи. Тами складывала шарфы, я – обувь. Мать напихивала в шляпы бумагу для сохранения формы. Она была в хорошем настроении и все время говорила:

– Папиляйн, помнишь, я тебе говорила, как мне понравилась Колетт? А ты видел, что она написала про «Сады Аллаха», про мои слишком красные губы? Ужасно! Зачем такой великой писательнице писать рецензии на фильмы? Грэм Грин тоже написал. Говорит, наша пустыня похожа на дырки в швейцарском сыре! Правда, как писатель он не дотягивает до Колетт, – наверное, нуждался в деньгах.

Мы пошли завтракать на папину квартиру. Тами не успела вытащить масло из холодильника заранее, поэтому оно не мазалось. Отец сделал ей обидный выговор за забывчивость, неорганизованность и нерасторопность. Тами молча сидела, опустив голову, покорно выслушивая лившийся на нее поток сарказма, но вдруг не выдержала и бросилась вон из комнаты. Я побежала за ней. В коридоре она затрясла головой, веля мне уйти и не навлекать на себя неприятности из-за нее. Я пошла назад и у дверей столовой услышала, как моя мать говорит:

– Папи, не будь так суров с ней. Ты должен понять, что Тами старается.

Мать защищает Тами? Здорово! Я стояла за дверью, прислушиваясь:

– Но, Мутти, ты же видишь, что она просто невыносима!

– Папи, почему ты допускаешь, чтобы она всегда была в таком состоянии? Таблетки не помогают? Что сказали там, куда мы ее посылали? Они что, ничего не знают? Они должны знать, почему женщина все время беременеет. Со мной этого не происходит, потому что я всегда поднимаюсь с постели и принимаю меры. Она что, ленится встать и проспринцеваться? Должна же быть какая-то причина? Дело ведь не в деньгах на аборты – я не против того, чтобы давать их ей всякий раз; проблема не в этом. Как она все время попадается – вот что мы должны взять под контроль. Представляешь, это случалось бы со мной каждый раз? Все равно когда-нибудь кто-нибудь узнает, как бы мы ни старались все это скрывать. Может быть, ты поговоришь с ней? Заставишь вставать и идти в ванную после этого? Дисциплина – вот что она должна усвоить хоть немного. Ш-ш… ребенок!

Я вернулась на свое место за столом. Они перешли на французский. Я не могла понять всего из их быстрой речи, но услышала уже достаточно из сказанного по-немецки.

В тот