Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин

прямые запреты, спецхраны и главлиты с цензурным согласованием контента до публикации. Вполне может быть, что на каком-то этапе российское государство к этому и придет, но пока не пришло — книга так и будет по умолчанию антигосударственной и протестной, и тот эшник, который пришел в «Фаланстер», интуитивно все понял правильно. Такие режимы, как российский, с независимой литературой несовместимы, и однажды «Фаланстеру» придется закрыться — ну или режиму рухнуть. А что реалистичнее, давайте сделаем вид, что не знаем.

21 апреля 2025

Дело Дарьи Козыревой — один из множества самых вопиющих репрессивных эпизодов этих трех лет, и, возможно, самый наглядный пример государственной мстительности. Еще в самом начале войны, когда на Дворцовой площади поставили инсталляцию о дружбе Петербурга и Мариуполя — большое и маленькое сердечко, — девочка-подросток написала на маленьком («мариупольском») сердечке — «Убийцы, вы разбомбили его, иуды», — ее поймали, но возраст не позволил посадить, отпустили, но, очевидно, запомнили, и когда, уже достигнув совершеннолетия, она приклеила к памятнику Тарасу Шевченко листок со строчками из его «Завещания», ей припомнили все — и ту инсталляцию, и последовавшие за ней интервью, и записи во «Вконтакте». Прокуратура требовала шесть лет, дали в итоге два года и восемь месяцев, гораздо меньше запрошенного, но ужас ужасом быть не перестает, в российской тюрьме и день — это украденная молодость и сломанная жизнь, преступление (государства против личности) настоящее, а не такое выдуманное, как надпись на сердечке или листок со стихами. Дарья Козырева — безусловно, одна из многих безвинных жертв российского государства, если, конечно, можно быть одновременно и безвинной жертвой, и героем, потому что Дарья Козырева — так же безусловно, герой, и поступок ее не будет преувеличением назвать подвигом, сравнимым, например, с демонстрацией семерых на Красной площади в августе 1968 года, когда их протест против советских танков в Праге оказался сильнее лояльного равнодушия всей страны. Дарья Козырева сделала то же самое, доказала, что не все в России готовы спокойно ходить мимо этого сердечка, и что есть люди, готовые, рискуя свободой и жизнью, назвать убийц убийцами. Если это не подвиг — что тогда подвиг?

Старомодная судебная традиция, когда человек, отправляемый в тюрьму, может произнести последнее слово и быть услышанным — наверное, когда-нибудь они найдут способ это отменить, слишком громко звучат последние слова российских политузников, слишком раздражают. Но пока не запретили, Дарья Козырева сумела сказать свое слово; за несколько дней, прошедших после приговора, текст ее выступления широко распространился по соцсетям и СМИ, антивоенная публика одобрительно цитирует, все как всегда, но как будто и что-то не так.

То есть начинает с цитаты Шевченко, за которую ей и дали этот срок — да, конечно, и ты согласно киваешь. Говорит о Путине — что он никак не может смириться с украинской независимостью, тоже киваешь, не может. Говорит об имперстве, открытом и потаенном, спрятанном «в людских мыслях» — ну да, чего уж там, есть же оно, в том числе спрятанное. А потом — может быть, Шевченко и виноват — она же цитировала про «лютий враже», и дальше слово «враг» вырывается из старого стихотворения в современное последнее слово, и до самого конца — вражьи цепи, враг, оккупант. В начале выступления, когда она цитировала Шевченко в оригинале, судья одернул ее, что надо говорить по-русски, но языковой фактор — это ведь вообще главная ловушка этой войны, самое сомнительное допущение, что русский язык как-то привязан к российскому государству, хотя имеющегося опыта достаточно, чтобы понять — украинский язык в широком, не лингвистическом смысле возможен и в русской фонетике; вот «русский военный корабль, иди нахуй» — это по-русски сказано или по-украински? Язык — не обязательно мова. Не в буквах же дело, буквы только сбивают с толку. И не только, видимо, буквы — черт его знает, уместен ли такой пример, но никто ведь не назовет песни Муцураева русскими, хоть он и пел их на русском языке. И вот здесь то же самое — Дарья Козырева в своем последнем слове незаметно, может быть, и для себя переходит на украинский политический, гражданский язык. Не там, где цитирует Шевченко на мове, а там, где называет Россию врагом, и текст русского диссидента, героя, чья всемирная отзывчивость может быть сильнее танков, превращается вдруг в текст героя украинского, боевого товарища тех пограничников с острова Змеиный и многих многих других, чья русскоязычность не мешала им погибать за их родину.

Героизм иностранца, героизм чужого — это все равно героизм, конечно, но в любой, — исторической, политической, моральной, — классификации его уже не поставишь на тот же пьедестал, где стоят и те семеро с Красной площади, и другие приверженцы «вашей и нашей свободы» начиная с Герцена. Тут полочка другая — на которой те, кто выбивал российскую армию из-под Киева, дрался с Пригожиным в Бахмуте, заходил в Курскую область. Тот, чья правота очевидна, но это чужая правота. Наверное, трагическая — как у тех русских (и украинских, кстати — их тогда не различали) пленных, которые возвращались из Афганистана мусульманами, что-то такое.

И здесь опять уместно слово «жертва», но в чуть другом контексте — помимо того, что она жертва российского репрессивного государственного террора, Дарья Козырева стала еще и жертвой этого давнего всеобщего увечья, когда (поколениями ведь выбивали) отсутствие национального чувства и солидарности оборачивается у кого согласием с ударами по российским городам, у кого донатами, у кого — вот этим уверенным «враг» по отношению к таким же, как ты. Даже разговор об имперстве, давно ведь по-настоящему назревший, но до сих пор мало кем воспринимаемый всерьез — понятна ведь разница между «мы имперцы» и «ты, враг, имперец», и как-то так получается, что за пределы этого «ты, враг» этот разговор не выходит в принципе — всем почему-то хочется оппонировать империи извне, рушить ее так, чтобы под обломками оказались другие, которых не жалко. И, может быть, логично, что и тем другим в конце концов оказывается не жалко того, кто относится к ним как к врагу?

Если говорить об этом в понятных и привычных терминах коллективной ответственности — ее несут те, кто за три года этой войны, и за тридцать постсоветских лет, и за семьдесят советских, и за сотни предыдущих не придумал такого русского (политического, гражданского) языка, на котором можно было бы проклинать войну и Путина, не распространяя проклятие на всех остальных, и на саму страну.