Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин

расплавленный свинец, а он при этом продолжает выкрикивать проклятья в их адрес. Слишком долго российская реальность, по известной формуле, конкурировала с идеалом, и трех военных лет, наверное, достаточно, чтобы увидеть несостоятельность любого идеала в сравнении с тем, что есть. Реализм в нашей традиции по умолчанию воспринимается как синоним цинизма, но вообще-то нет — в любых утопиях, в навязывании коллективной ответственности, в желании (которого и до сих пор многие не скрывают) быть операторами чужого покаяния, в идеологической ревизии Пушкина и «Брата-2» цинизма больше, чем в той естественной человеческой радости, которая сопровождает американский триумф основателя Putin Team.

9 апреля 2025

Журналисты дежурят у дома Михаила Ефремова в Плотниковом переулке, но это какая-то таблоидная инерция, довоенная привычка, спросите их, зачем они его ждут — не ответят, да и сам он вряд ли что-то скажет на камеры. Репортер «Комсомольской правды» Анна Велигжанина пишет, что Ефремову предложили 5 миллионов рублей за участие в ток-шоу о нем; наверняка предложили, но и там — что он скажет? Загадок в его судьбе, в общем, нет, все помнят, что он сделал, все помнят, как его судили и как он сел, он ничего к общему знанию не добавит.

А реальная интрига — что с ним будет дальше. Накануне освобождения пресса со ссылкой на какого-то продюсера Морозова анонсировала съемки с участием Ефремова, за которые ему будут платить больше, чем Бурунову и Нагиеву, но это какой-то сомнительный анонс, знающие люди ничего такого не подтверждают. Пишут, Ефремов будет лечиться — от чего, от алкоголизма? — но это тоже такая дежурная и ничего не значащая медийная пустышка, для нее и источники не нужны — понятно, что после шестидесяти все от чего-нибудь лечатся, и это вообще ничего не объясняет.

Через несколько дней после ДТП Михаил Ефремов записал покаянное видеообращение — мы увидели протрезвевшего и ошеломленного человека, который повторял, что он всех предал, и что нет больше того Ефремова, которого все знали. Просил прощения у семьи погибшего Сергея Захарова, оговариваясь — если примут. Говорил, что не знает, как жить. Можно было подозревать неискренность, но, по крайней мере, все было логично — ведет себя именно так, как должен вести, говорит именно то, что должен говорить. Но на том обращении понятная линия поведения и оборвалась, дальше начался позорный цирк с адвокатом Пашаевым, отказами от признания вины, заявлениями, что за рулем сидел не он (со ссылкой на одноглазого свидетеля!), и весь запас понимания и сочувствия, которого и так хватало, мягко говоря, не на всех, оказался израсходован уже в первый месяц судебного процесса — Ефремова из первого видеообращения еще можно было понять и простить, Ефремова из суда — не получалось никак. Он вел себя так чудовищно, что если можно было искать в этом какое-то второе дно, то только в том смысле, что публичное саморастаптывание могло быть условием мягкого наказания с последующим УДО; все-таки нужно учитывать, что на скамье подсудимых оказался человек с репутацией если не оппозиционера, то, по крайней мере, образцового фрондера, и вся медийная кампания вокруг этого суда на том и строилась, что посмотрите, какие они на самом деле — те, кто учили нас жить своими стишками и спектаклями. С человеком, менее очевидно маркированным политически, обошлись бы совсем иначе, перед глазами примеры и сына Иванова, и Баркова из «Лукойла», и совсем недавняя история с певцом Буйновым; гибкость отечественного правоприменения общеизвестна, и считать многомесячное публичное унижение Ефремова частью назначенного ему государством наказания — не такая уж и конспирология. Кампания по растаптыванию прошла с успехом, и к моменту приговора уже невозможно было представить, что этого человека, если он выйдет живым из тюрьмы, кто-нибудь позовет сниматься, или на ток-шоу, или просто будет ждать его у подъезда. «Ефремова больше нет», — то, что на старте могло звучать кокетством, к концу суда стало простой констатацией факта — Ефремова нет.

А теперь оказалось, что есть, и та однозначная судьба, которая пять лет назад шла довеском к приговору — проклятие, забвение, ну или, в наших условиях так бывает, неформальный, но жесткий запрет на профессию, — на глазах перестает быть однозначной. Даже радикал Александр Невзоров пишет, что у Ефремова есть выбор — «либо служить русскому фашизму, либо плюнуть ему в лицо», и оба варианта действительно вполне рабочие, непреодолимых препятствий нет. В политэмигрантской среде у Михаила Ефремова много друзей, не отказавшихся от него и не проклявших его, и несложно представить его в компании, скажем, Артура Смольянинова (подменявшего Ефремова в «Гражданине Поэте») — или режущим политическую правду-матку на стихи Быкова или Орлуши, или, умереннее, играющим в театральных антрепризах на маршруте Тбилиси-Рига-Белград-Берлин, как Максим Суханов с «Кремулятором» или Мария Машкова с «Надеждиными». Суперзвезд первого ряда в антипутинской диаспоре объективно недостает, и любое пополнение засалившейся за три года колоды будет встречено гарантированными восторгами. Но это если ему зачем-нибудь захочется уехать, а зачем? Представить себе быстрое и безболезненное его возвращение в российский культурный контекст проще простого. Стоит вспомнить, что одна из последних его дотюремных ролей — Царь в «Коньке-горбунке» (фильм вышел, когда он уже сидел) предвосхитила нынешний сказочный бум в подцензурном российском кино, а сколько сказок еще впереди, и в каждой найдется роль для Михаила Ефремова. Никто ведь не заставит его сниматься в каком-нибудь совсем позорище на тему СВО, да и конформистского кино сейчас несравнимо больше, чем одиозного пропагандистского, даже про ВОВ — допустим, в роли какого-нибудь положительного советского героя Ефремов будет выглядеть двусмысленно, но представьте, какой из него получится Гитлер — идеальный, лучший в истории кинематографа. Сериалы от ИРИ опять же, и он любое «Слово пацана» украсит. Все дороги открыты, и смешно вспоминать 2020 год, когда казалось, что история актера Ефремова закончена. Все, может быть, только сейчас и начинается.

Наверное, нельзя все сводить к одной только войне. В конце концов, перед нами действительно выдающийся актер, всеобщий любимец и почти всеобщий друг — это влияет. Но без войны возвращаться было бы сложнее, даже если б нашлись роли, черт его знает — пристальные взгляды пришлось бы выдерживать, а они бывают невыносимы, да и наверняка нашелся бы кто-нибудь, кто смог бы встать выше дружбы и признания заслуг, и сказал бы весомо, что нет, этот актер действительно закончился, этот человек себя уничтожил. А сейчас — кто это скажет? Никого не осталось. Три года выдались такими, что нет пристальных взглядов,