Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин

какой-то форме дано и другой стороне. Не топить корабли, не вторгаться в Курскую область — хотелось бы знать, кто и в какой форме от имени украинцев обещал это Москве, когда, на каких условиях, с какими гарантиями. Были ли эти договоренности достигнуты уже по ходу войны, когда Москва поняла, что жертва ее агрессии будет пользоваться всесторонней поддержкой Запада, или еще до 24 февраля во время тех загадочных обсуждений российского ультиматума НАТО — может быть, Патрушев о чем-то договаривался с Салливаном, а может, и у самого Путина был какой-нибудь созвон с Байденом, о котором не сообщали прессе, но в котором были зафиксированы те «красные линии», которые потом будет нарушать Украина.

Сейчас, когда на глазах распадается и образ войны, и образ возможного мира — неясно, кто с кем воевал и воюет, неясно, кто, с кем и как будет договариваться о мире, — все более интригующим кажется реальное распределение ролей на старте. Предупредил ли Путин американцев о готовящемся нападении на Украину? Что он услышал в ответ? В какой момент и как были обозначены «красные линии» конфликта? Как выглядели обязательства со стороны России — если Америка просила Украину не стрелять про Крымскому мосту и не вторгаться на российскую территорию, что-то ведь и Россия должна была пообещать, а что, а кому?

Давно было можно догадаться, что Путин обещал (ну и явно же не Киеву) — не бить по мостам, не убивать Зеленского, а еще? Может быть, даже редкоземельные металлы, о которых так любит говорить Трамп, были обещаны еще прошлой администрации? Может быть, какие-то концессии — в России, в завоеванных регионах Украины? Пока это звучит как довольно дикая конспирология, но этот год уже научил, что самые невероятные теории вполне могут быть основаны на реальных событиях. По мере американского внутриполитического обострения оппоненты Трампа, в том числе работавшие в прежней администрации, делаются все более откровенными, и кто знает — может быть, завтра очередной чиновник администрации Байдена расскажет, как российский и американский лидер в декабре 2021 года или в январе 2022-го договаривались о том, что Россия будет делать с Украиной, и кто что получит по итогам.

1 апреля 2025

Дело ведь даже не в том, насколько независимы во Франции суды и был ли реальный состав в действиях Марин Ле Пен. Давайте исходить из того, что и суды независимые, и она преступница, если кому так проще. Но не в этом же дело.

Существеннее — что такого еще не было. Если брать западные демократии первого ряда (при всем уважении к той же Румынии), происходит беспрецедентное — политик, по всем опросам способный претендовать на победу на выборах, отправляется под суд, признается виновным и лишается права избираться. И никто-никто — ни судьи, ни Макрон, ни сама Ле Пен, — не знают, к чему это может привести и чем может кончиться. Может, ничем. Может, каким-нибудь большим политическим потрясением. Может, — в конце концов, перед нами всемирно-историческая родина всех революций вплоть до 1968 года, — мы вообще увидим такое, чего никто себе вообразить до сих пор не может. Беспрецедентное решение суда открывает путь в неизвестность.

Но как же эта неизвестность контрастирует с той, если так можно выразиться, известностью, — то есть самой твердой уверенностью, — которой встречает французскую новость наша антипутинская среда. Во Франции неспокойно, во Франции тревожно, тут — спокойная отчетливая сосредоточенность, чувство глубокого удовлетворения. Что случилось? Да ничего не случилось, отряд не заметил потери бойца, на вылазку лепеновских извергов ответим дружным сплочением рядов.

Ну и это уже не про Францию история, это про нас. Французы — ну как-то проживут по своей программе; многовековой опыт позволяет верить, что Франция в любом случае устоит. Мы тоже, но этот всезнайка, морда кирпичом, который знает, что начальство всегда право, главное не бухтеть — он-то с нами останется навсегда и не денется никуда и никогда.

И речь здесь даже не о Денисе Катаеве — он-то (журналист «Дождя», работающий, кажется, добровольным и не на зарплате пиарщиком Макрона в русских медиа) настолько экзальтированный, что это даже мило. Но сколько голосов — сдержанных, рассудительных, умных, — на русском языке объясняет, что поводов беспокоиться за демократию нет, что все сходится, никакого подвоха, и что во Франции постоянно судят бывших президентов (это, кстати, правда, но тут-то речь не о бывшем, а о потенциальном будущем), и что это не «Кировлес».

С последним тоже, между прочим, стоит согласиться, потому что «Кировлес» — это уже наше российское уникальное, именно в той части сюжета, когда Алексей Навальный в Кирове получил пять лет, немедленно отправился в тюрьму, а назавтра был освобожден по инициативе прокуратуры; выступление прокурорши в суде было публичным, она не стала делать вид, что все дело в каких-то юридических тонкостях, а заявила прямо — «Навальный зарегистрирован кандидатом на выборах мэра Москвы. Заключение под стражу препятствует обеспечению равного доступа кандидатов к проведению избирательной кампании, в том числе и агитационной кампании». В каком-то смысле преимущество автократий — можно не кривляться, а честно сказать, в чем дело. Без Навального выборы не выглядели бы легитимно, и власти (в российских условиях особой разницы нет, кто именно — прокуратура, администрация президента) решили, что сажать его нецелесообразно. До сих пор ведь неясно — может быть, если бы посадили, то случились бы волнения, переходящие в революцию? Все-таки 2013 год, не 2021-й. И кто-то решил, что не стоит рисковать, а лучше совершить юридическое чудо (в российских условиях такое освобождение — буквально отмена всех законов гравитации и теории относительности заодно) и дать человеку поучаствовать в выборах.

Французы так не умеют — может, и здорово, что не умеют, может, это хорошее неумение, положительно характеризующее их демократию. Но это неумение заставило их совершить над Ле Пен тот эксперимент, за которым все сейчас наблюдают, и который неизвестно чем кончится. Наблюдать за непредсказуемым процессом как за предсказуемым — это ведь нездоровая реакция. Не сомневаться в правоте живых (это важно — каким бы правовым ни было государство, люди все живые, и судьи тоже, у них и политические взгляды есть, и, о ужас, они и от коррупции не застрахованы) людей — нездоровая реакция. И самое грустное — что понятно, на чем она основана, на какой картине мира, на каком представлении о допустимом и на каком разрыве между произносимым и думаемым. Сделай вид хотя бы, что сомневаешься, наморщи