Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин

улыбки и смех. Где-то рядом заслуженный барон Мюнхгаузен этой войны Апти Алаудинов. Живы воспоминания о Евгении Пригожине, но и он ведь более чем наполовину состоял пусть из мрачного, но комизма — «Шойгу, Герасимов, где боеприпасы», «танк застрял в воротах цирка» и так далее. Не война, а журнал «Каламбур».

Прославленных боевых генералов, обожаемых обществом, она не породила — наверное, действительно есть какая-то негласная установка не давать им лишней медийности, чтобы не было потом новых Рохлиных и Лебедей. Кто у нас генералы этой войны — какие-то скандальные персоны, генерал Лапин, наградивший собственного сына ни за что, генерал Мурадов, отправленный на повышение после попытки лобового штурма Угледара, генерал Осипов, ради которого под Волновахой построили бойцов на плацу, обеспечив украинской артиллерии удобную мишень. Еще генерал Попов пишет Путину из тюрьмы полные гомоэротизма письма, называя себя в них наконечником его копья. В общем, та еще галерея славы.

Когда-то похожую проблему с гражданской войной, полководцы которой подлежали забвению, решал Сталин — Троцкого не воспоешь и не увековечишь, да и все высшее красное командование подверглось отмене, но что-то осталось — Чапаев, Щорс, армия Буденного, хватило на героический миф, справились. А у Путина кто будет Чапаевым? Минобороновская пресс-служба и государственные медиа много рассказывают о подвигах рядовых солдат и младших офицеров, но и здесь ничего не получилось. Самое впечатляющее достижение трех лет — безумный якут, зарезавший украинца, это даже не опишешь в положенных терминах «за други своя», а кто за други — то ли именно особенности неумелого военного пиара каждый сюжет такого рода превращают в лубок про казака Козьму Крючкова, то ли в принципе информационное общество делает нежизнеспособным архетипический сюжет подвига, в чем можно было убедиться еще, по крайней мере, на этапе ревизии истории панфиловцев. Не породила эта война ни Зой Космодемьянских, ни Александров Матросовых, и чем бодрее героические реляции военного ведомства, тем кислее физиономии слушателей — разве что кто-нибудь поворчит про правило 33%, подразумевающее обязательную этническую инклюзивность. А чтобы всерьез трепетать при виде очередного героя — не получается.

Страшный, трагический образ этой войны остается за кадром официальной ее картины. Там — многочисленные, и все как под копирку, ролики, снятые с украинских дронов, когда одинокий несчастный солдат, глядя в глаза неизбежной смерти, либо кончает с собой, либо погибает от удара с воздуха. Брошенные где придется мертвые тела. В тылу — самые удачливые (контрактников и мобилизованных домой не отпускают) уголовники, возвращающиеся к дотюремным привычкам и, как бы мало в сравнении с обычными солдатами их ни было, во многом определяющие лицо воюющей части общества. Когда-нибудь кто-нибудь напишет, наверное, обо всем этом новые «Прокляты и убиты», но это будет потом. А пока Соловьев кается перед чеченцами, Аким Апачев — перед Хинштейном, а экскурсанты в Екатеринбурге лезут в трубу. Бесконечное трэш-шапито оказывается уже безальтернативным, другого образа у этой войны с российской стороны нет.

Можно спорить, за что на самом деле воюет Путин — за покорение Украины, за право разговаривать на равных с западными державами, или просто от скуки, или из садизма. Но места в истории, славы — себе и «своим ребятам», — он точно хотел бы, а именно эта цель в конце концов и оказывается самой недостижимой. Не будет ему славы, вместо нее — сборник мрачных анекдотов, в котором он, Путин, сам оказывается одним из комических персонажей наподобие Акима Апачева — в той курской поездке в куцем военном костюме сильно ли он отличался от глупого зет-репера, чего в его образе больше, истории и триумфа, или все-таки кринжа? Чье сердце забьется быстрее при звуках его «кхе-кхе»? Не чудо-богатыри и не славные полководцы — отвратительные злобные клоуны во главе со своим верховным главнокомандующим оказались лицом этой войны, и чем бы она ни закончилась для России, другого лица у нее не будет, это навсегда.

26 марта 2025

Лет пятнадцать назад, в докрымские времена, был такой краткий, но показательный период интереса части правого движения к кадыровской Чечне. Дмитрий Демушкин и Александр Поткин даже ездили в Грозный, где их принимал глава республики. Националисты знакомились с опытом форсированного строительства национального государства на фундаменталистской основе — кажется, прямо в этом так никто и не признался, но смутная мечта о России для русских, так никем толком и не сформулированная, в те времена блуждала между доступными в реальности образцами, прежде всего Израилем и восточноевропейскими странами, и Чечня как один из возможных вариантов национальной утопии вполне помещалась в тот же ряд — а что если и у нас так, чтобы все религиозные, дисциплинированные, не пьют, занимаются спортом, следуют выдумываемым на ходу древним народным традициям и строят белокаменные храмы из импортного мрамора? Идея была, может быть, и соблазнительной, но при ближайшем рассмотрении, видимо, невозможной вне реальной Чечни — в кадыровском нацбилдинге слишком многое привязано к локальным особенностям и уникальным отношениям с федеральным центром; роман русского марша с Чечней не сложился, выезды в Грозный быстро закончились, но идея, как оказалось, не умерла. В масштабах страны (пока?) не решились, но выбрали пилотный регион — самую русскую область, которую и назначили славянской Чечней.

Жаль, что нет доступной кинохроники совещаний в администрации президента середины нулевых. Что-то подсказывает, что, если бы мы сейчас увидели того молодого кремлевского чиновника, отвечавшего за организацию встреч в рамках G8, никто не узнал бы в хорошо образованном и говорящем на четырех языках мажоре будущего сталиниста-родновера Филимонова.

Стать суперзвездой российской политики в 2025 году — это значит прежде всего получить право быть звездой, право выделиться из общего ряда, облик которого за восемь с половиной кириенковских лет доведен до казарменного совершенства. «Школы губернаторов», «лидеры России» и прочие новые государственные социальные лифты не терпят индивидуальности, они унифицируют лица, голоса, повадки. В свое время в газетах печатали утечки о том, как будущих чиновников заставляют ложиться под танки (и никто ведь не воспринял это тогда как намек на скорую войну) и прыгать с обрыва. Может быть, с ними там делали и что-то еще, совсем жесткое и непотребное — в таких сюжетах всегда должна крыться какая-нибудь грязная тайна, но так или иначе, поколение, как их называли поначалу, технократов, было выращено, обучено и распределено по государственным должностям, его символом в первые годы стала пара губернаторов Никитиных в двух Новгородах, Великом и Нижнем — совершенно одинаковые, молодые, в очочках, клоны символизировали новый кадровый стиль государства — утилитаризм,