Забавные, а порой и страшные приключения юного шиноби - Борис Вячеславович Конофальский

— О, майн Гот, чего вы несёте?! — Моргенштерн засмеялся. — Никто его не пришиб, этот членистоногий уже родился пришибленным, а тут он… Просто прилёг пострадать немного. По своей привычке. Он вообще большой любитель этого дела. Страдание его хобби. А на публике ему страдать нравится больше, вот он и таскается ко мне.

На всякий случай юноша сделал в сторону лежащего у стены человека пару шагов и спросил:

— Друг мой, скажите, что случилось с вами?

— А-а-а-а-а-а… — заревел лежащий куда-то в стену.

— Ну, вот… — развёл руками Фриц Моисеевич, — говорю же вам — живой, подонок, и главное, здоровый, сволочь… Несмотря ни на что.

Тогда учёный, чуть подождав, продолжил чистку своей обуви, хотя, всё ещё поглядывая с опаской на всё происходящее, и поинтересовался негромко:

— А кто этот несчастный человек?

— То тип довольно неприятный, известный всем доносчик Левитан. Не вздумайте сказать, что вы сидели, как можно меньше слов на эту тему, иначе тотчас он донос напишет, и вам, увы, придётся возвратиться на нары грязные к приятелям тюремным.

— Спаси меня Господь! — пробормотал учёный.

А лежащий у стены доносчик вдруг протяжно заныл, не поворачивая головы:

— Уби-и-йца, это вы-ы?

— Да, это я, что с вами, Левитан? — поинтересовался юноша.

— Я умираю, убийца! — продолжал стонать доносчик. — Этот подонок… Он изнасиловал мою мечту.

— О, — снова насторожился Бенишу и замер. — Тут ещё и насилуют. Вот так местечко.

— Я умираю, убийца-а-а… Моя мечта осквернена скотским насилием, — продолжает стонать Левитан. — Я умираю, моё сердце лопнуло пополам…

— Ага… Прямо по шву, — добавляет Моргенштерн, и стуча своими деревяшками, подходит к лежащему на полу и заносит ногу в деревянном башмаке, при этом зло говоря:

— У-у… Как дал бы… Думмес фи (тупая скотина), — но бить не бьёт, а лишь говорит. — Зачем же ты врёшь швайн, что я кого-то насиловал…

— Ты насиловал, — истерично орёт Левитан и даже приподнимает голову от пола, — насиловал! Подонок! Ты подонок, Моргенштерн…

— Она же сама раздевалась, это же происходило у тебя на глазах!

Тут Фриц Моисеевич снова начинает посмеиваться. И даже подмигивает молодому человеку: "ну, ты видал, что он творит!?"

— Зачем ты врёшь, собака криволапая? У тебя… У тебя… — тут он слегка пинает несчастного в спину. — У тебя на глазах она сама сняла юбки!

— Ы-ы-ы-ы… — воет доносчик. — Будь ты проклят, Моргенштерн, будь ты проклят! — орёт Левитан по-прежнему в стену. — Или ты не Моргенштерн, а какой-то там Захаренко, а? Да я про тебя всё знаю, ты Моргенштерн — никакой не Моргенштерн… Потому что ты… Потому что ты Захаренко, Моргенштерн! За-ха-рен-ко!

— Между прочим она сама сюда пришла, — продолжает Фридрих Моисеевич, не обращая внимания на столь тяжкие оскорбления. И тут он говорит, темнея лицом, уже со злостью и свирепостью в голосе: — И в следующий раз, когда она придёт ко мне, я разобью тебе сердце, ещё раз, причём самым, что ни на есть оскорбительным и извращённым способом. Я разобью тебе сердце, Левитан, не только обычным способом, но ещё способом анальным, и сдаётся мне, поганый ты моллюск, этот способ ей тоже понравится!

— А-а-а-а… — заорал со всех сил своих лёгких и голосовых связок доносчик: — А-а-а-а-а… Скажите ему, чтобы он так не говорил про неё, чтобы не смел! Не смел… О, я не вынесу этой боли… Моя душа сгорает… Сгорает нахрен… Одни угли… Одни головёшки…

— Адонай, Адонай, — качал головой учёный, видя и слыша всю эту трагедию. — Что за ужас тут у них происходит? Они анально разрушают друг другу сердца. Боже ж ты мой! — Говорить старался он всё это тихо. — Хуже гоев они. Хуже гоев! Видишь, Господь, вот это и есть твои ашкеназы.

Но кажется кто-то эти его слова расслышал… Кто-то. А этим кем-то был ни кто иной, как Фриц Моисеевич.

— А ну-ка… — Фриц встал руки в боки. И эта поза была вполне себе угрожающей. — А ну-ка ком цу мир (подошёл ко мне)! Сюда, на свет, слышишь, ты! Бросил веник и цу мир! Шнелле (быстрее).

— Чего? — сразу насторожился учёный.

— Сюда, говорю, выйди на свет, чтобы я на тебя поглядел! Сюда! — наставил Моргенштерн.

И тогда Бенишу смотрит на юношу: эй, что мне делать? Он меня бить не будет? И Свиньин знаком показывает учёному: ой, да не волнуйтесь вы, выходите на свет, не бойтесь. И лишь после этого еретик ставит веник в угол, и делает пару шагов от прихожей к столу. И едва он их сделал, как Фриц Моисеевич почему-то обрадовался:

— Ну, конечно, а я-то ломаю голову, кто это тут у нас настоящий учёный! А это… Азазелев араб!

— Послушайте! Вы… — возмутился учёный, но своё возмущение он обращал не на хозяина дома, а на молодого человека. — Если бы я хотел слушать эти тупые оскорбления от ашкеназов, я бы остался в тюрьме.

— А-а… — обрадовался Моргенштерн, — так он ещё и уголовник. — Фриц улыбался. — Ну, а что ещё ожидать от сефардского мурла? — И он весело спел:

«От звонка до звонка я свой срок отмотал

Отгулял по таёжным делянкам…»

Тут даже страдающий Левитан приподнял голову и повернул своё лицо от стены, чтобы посмотреть на учёного, а потом он простонал:

— Ну, да… Ну, да… Только сефарда мне тут мне не хватало для полного счастья! И так душа вся сгорела… — И он всхлипнул и снова отвернулся к стене.

Эти слова крыть учёному было нечем, и он только насупился, а вот Фриц Моисеевич взбодрился от собственной песни:

— Теперь я понял, как сефард гоя облапошил, они, сефарды, очень на это способные. Рассказал нашему сопляку-посланнику какую-нибудь байку про свою опупенную учёность, а тот и послушал его, так он же гой, и ум у него гойский. Но мы-то этих сефардских сказок наслушались за последние две тысячи лет, мы этих проходимцев насквозь видим… А то, какого сефарда не возьми, вот какого не возьми, — тут Моргенштерн наотмашь рубит ладонью воздух, — всяк будет учёный. Ну просто первый встречный — и сразу профессор! И умный, и учёный, и мудрый, ещё набожный, как полоумный раввин, и вся эта их мудрость-учёность, имеет какие-то ужасно древние, буквально библейские корни… О которых, кстати, никто из нормальных людей и не слыхивал даже, а знают о том лишь, — тут он кривляется, — одни лишь жулики сефарды. Вот какие они молодцы.

А ситуация складывалась не очень хорошая, и чтобы она не перешла в откровенный конфликт, шиноби уже намеревался включиться в разговор, и начал было про себя уже формулировать