Большой театр от Федора Шаляпина до Майи Плисецкой - Александр Анатольевич Васькин

Так произошло в августе 1856 года, когда по случаю восхождения на трон Большой театр осчастливили своим посещением новоявленный император Александр II с супругой Марией Александровной, дабы из царской ложи насладиться оперой Гаэтано Доницетти «Любовный напиток» и балетом Цезаря Пуни «Маркитантка». Танцевали приглашенные иностранцы, французы и итальянки, в том числе популярная в XIX веке Фанни Черрито (почти как Плисецкая, только получше). Все повторилось через 17 лет, когда в мае 1883 года в Москву приехал на коронацию весь царский двор во главе с Александром III и Марией Федоровной. Императорская чета появилась в царской ложе, откуда наблюдала за избранными сценами из оперы Михаила Глинки «Жизнь за царя». Пели русские артисты, что было весьма символично для «самого русского царя», закончилось действо ожидаемо – гимном «Боже, царя храни!». Затем очередное историческое посещение царской ложи случилось в 1896 году, когда в Успенском соборе короновался Николай II…

Само нахождение в царской ложе обозначает недосягаемый статус ее зрителя, так же как шапка Мономаха и президентский штандарт. Это некая регалия власти, причем неприкосновенная. Лишение ее равносильно потере властных полномочий. Однажды московский генерал-губернатор Арсений Андреевич Закревский даже пожаловался в Санкт-Петербург, когда его ни за что ни про что попытались усадить не в положенную ему ложу-бенуар, причисляемую к императорским, а в обычную. Возможность посмотреть спектакль из обычной ложи он расценил как оскорбление. В 1851 году обиженный Закревский обращается к директору Санкт-Петербургских императорских театров Александру Михайловичу Гедеонову со следующим посланием:

«Понятия московской и петербургской публики о звании военного генерал-губернатора совершенно различны. В Москве военный генерал-губернатор есть представитель власти, в Петербурге много властей выше его. Ложа-бенуар в Большом театре, отчисляемая ныне к императорским ложам, состояла всегда в распоряжении московских военных генерал-губернаторов. Ею пользовались и предместники мои, и я по настоящее время. Всегда принадлежавшее военным генерал-губернаторам право располагать этою ложею составляет в мнении жителей Москвы одно из преимуществ, сопряженных со званием генерал-губернатора. Дать генерал-губернатору ложу в бельэтаже или бенуар наряду с прочей публикой значит оскорбить и унизить в глазах Москвы звание главного начальника столицы и дать праздным людям, которых здесь более, нежели где-либо, повод к невыгодным толкам. Прошу Вас, Милостивый Государь, довести до сведения его светлости министра Императорского Двора, что по вышеизложенным причинам я нахожу несовместимым с достоинством московского военного генерал-губернатора иметь ложу в здешнем Большом театре в ряду обыкновенных лож и бенуаров. Собственно, для меня не нужно никакой ложи, но меня огорчает то, что в лице моем оскорбляется звание московского военного генерал-губернатора».

Мы специально привели текст письма в таком объеме, чтобы продемонстрировать своеобразие стиля и языка Закревского. Почти в каждом предложении упоминается его должность – военный генерал-губернатор. От этих частых упоминаний рябит в глазах. Но он пишет так, будто речь идет не о нем, а о совершенно постороннем человеке. Малоубедительно и утверждение о том, что Закревский не за себя радеет, а за должность генерал-губернатора вообще. Это даже вызывает улыбку. Если смотреть глубже, то в этом письме Гедеонову сформулировано отношение Закревского к Москве: он в ней не управляет, а царствует, причем как ему вздумается. И никто ему не указ. Казалось бы, что может прибавить к этому авторитарному полновластию со сверхширокими полномочиями причисляемая к царским ложа-бенуар? Оказывается, может. Она не только тешит самолюбие Закревского, показывая всем остальным, кто в Москве хозяин и как вследствие этого надо к нему относиться. В итоге Закревский получил желаемую ложу. Бояться его стали еще больше…

Существование царской ложи в Большом театре (в советское время – центральной) необходимо было совсем не для того, чтобы обеспечить ее высокопоставленным зрителям хороший обзор всего происходящего на сцене: это были отнюдь не самые лучшие места. Зато именно те, кто в этой ложе сидел, становились видны всему залу. В этом и состояла истинная цель их прихода – показаться перед народом, который по давно сложившемуся этикету вскакивал, стоя приветствуя своих лидеров, хлопая в ладоши с неменьшим энтузиазмом, чем артистам настоящим. Не вставать было опасно – это сразу было заметно и трактовалось как открытый вызов[115]. Так было и при царях, и при генеральных секретарях, и даже при президентах (последний глава СССР занимал именно этот пост), становившихся главными героями в маленьких спектаклях, устраиваемых не на сцене, а в зрительном зале. Только в этих спектаклях публика смотрела не на сцену, а совершенно в ином направлении – в царскую ложу.

«В театр двор ездил не потому, что желал то или другое в театре посмотреть, а потому, что ездили государь, императрицы и великие князья. Ездили придворные в те дни, когда в театре бывал государь, и наблюдали не столько за тем, что происходило на сцене, сколько за тем, что происходило в царской ложе: доволен ли государь спектаклем, как аплодировал, кто с ним сидел и т. п. Ложи и места старались брать такие, чтобы была непременно видна царская ложа. Наиболее приближенные любили ездить в театр на места почетные и даровые, как, например, в ложу министра двора, директора или в среднюю царскую, считая лишним тратить деньги на то удовольствие, которое можно, благодаря своему положению, не только получить даром, но еще своим присутствием осчастливить приглашающих», – рассказывал Владимир Теляковский.

А вот впечатления от присутствия в царской ложе Ленина. «Публика с восторгом следила за каждым движением Ленина. Как он сдвинулся с места, как наклонился над барьером ложи и словно впился взглядом в сцену. По выражению его лица можно было судить, как его волнует танец. С последними аккордами “Интернационала” Ленин привстал и громко, во весь голос воскликнул: “Браво, браво, мисс Дункан!”», – вспоминал болгарский полковник Х. Паков.

Волнение вождя мировой революции можно понять – в 1921 году неистовая Айседора Дункан выступала на сцене Большого театра в чем мать родила, да еще и босиком, желая подчеркнуть свою чувственность и эротизм. Это были танцы под музыку «Марсельезы» и «Интернационала». И судя по реакции Ленина, чем-то она его зацепила, хотя, понятно, чем именно. «Айседора сидела на коленях и раскачивалась из стороны в сторону. Она словно была прикована цепями и хотела их разорвать. Но в это время в зале поднялся шум. Публику шокировал вид Дункан: прозрачная туника, надетая на голое тело, и открытая грудь. Шум в зале нарастал. Дункан подняла руку, крикнув в зал: “Silence! Ecouter la musique!” («Тихо! Слушайте музыку!» – А. В.). Когда шум стих, она продолжала свое действо. Разорвав цепи, она танцевала на музыку “Интернационала”