Сатурналии - Феодосий Макробий

(2) И Дисарий [ответил]: «Божественный тот поэт и это [обозначил] мудро, как [и все] остальное. Ведь передняя часть головы более влажная, чем затылок, и оттуда обычно часто начинается седина»109.

«Но, если передняя часть [головы] более влажная, – возражает тот, – почему [тут] образуется лысина, которая поражает [голову] исключительно из-за сухости [волос]?»

(3) «Возражение уместное, – говорит Дисарий, – однако смысл [этого вопроса] не является темным. Ведь природа создает передние части головы более редкими, чтобы через многочисленные проходы уходило [все], что было бы вокруг мозга излишним или парящим веянием. Откуда на высохших головах скончавшихся мы видим словно какие-то швы, которыми скрепляются – пусть мне позволят так сказать – полушария (hemisphaera) головы. Так вот, благодаря им эти проходы становятся, пожалуй, обширнее, способствуют замене влаги сухостью, и потому [люди] седеют медленнее, но [и] лысины не лишаются».

(4) «Если, следовательно, сухость делает лысыми, а задние [части] головы являются более сухими, ты сказал, [то] почему мы никогда не видим лысого затылка?»

(5) Тот ответил: «Сухость бывает не из-за изъяна [плоти], но по природе. Потому затылки у всех [людей] сухие. Но лысина появляется из-за той сухости, которая поражает [голову] вследствие ненадлежащего устройства [волос] – греки обычно называют это δυσκρασίαν (худосочием). (6) Со временем волосы кудрявого [человека] медленно седеют, [но] быстро переходят в лысину, потому что так устроены, что находятся на более сухой голове. Напротив, [те], у кого более редкие волосы, рано их не лишаются, так как [их] питает влага, которая называется φλέγµα, но [зато] у них бывает ранняя седина. Ведь седые [волосы] потому белые, что соответствуют цвету влаги, которой питаются».

(7) «Если, таким образом, изобилие влаги окрашивает волосы стариков в седину, [то] почему старость принимает мнение о [своей] исключительной сухости?»110

(8) «Потому, – говорит он, – что старость, так как из-за дряхления разрушено природное тепло, становится холодной, и от холода рождаются ледяные и излишние жидкости. Однако жизненная влага иссушена долговечностью [возраста]. Потому старость суха из-за недостатка природной влаги111, [а] влажна вследствие обилия дурной [жидкости], возникшей от холода. (9) Отсюда бывает [то], что [этот] возраст особенно страдает от бессонницы, потому что сон, который больше всего случается из-за влажности [тела], рождается от природной [влаги], которой так много в младенчестве, являющемся влажным вследствие обилия не излишней, но природной влаги. (10) [Это] есть та же [самая] причина, которая не позволяет в детстве седеть, хотя оно является самым влажным [возрастом], потому что оно влажное не из-за холода, когда порождается флегма (phlegmate), но [потому что] питается названной природной и жизненной влагой. Та же влага, которая рождается или от холодного возраста [старости], или случайно образуется от какой угодно порчи [тела], является как излишней, так и вредной. (11) Мы видим ее в женщинах, угрожающей кончиной, если бы она не удалялась [из тела]. [Мы видим] ее в скопцах, приносящей слабость костям [ног]. Их кости, как бы всегда плавающие в излишней влаге, лишены природной крепости и потому легко искривляются, когда не могут нести вес расположенного выше тела, подобно тому, как камыш гнется [под] возложенной на него тяжестью».

(12) И Евсевий [вновь спросил]: «Так как рассуждение об излишней влаге занесло нас от старости вплоть до скопцов, скажи-ка, я прошу, почему у них настолько тонкий голос, что часто [даже] не знаешь, женщина ли говорит или скопец, в случае если бы ты [их] не видел?»

(13) Тот ответил, что это также порождает обилие излишней влаги: «Ибо именно она, делая ἀρτηρίαν (артерию), через которую поднимается звук голоса, более толстой, сужает проход голоса, и потому и у женщин, и у скопцов голос тонкий. У мужчин [же] – у которых прохождение голоса имеет свободный и широкий, вследствие [его] неповрежденности, проход, – грубый. (14) [То] же, что у скопцов и у женщин из-за равного холода рождается почти одинаковое обилие неблагоприятной влаги, ясно также оттого, что и то и другое тело часто делается толстым, по крайней мере, у того и другого [тела] почти сходно увеличиваются груди».

Глава 11

(1) Когда это было сказано, [и], так как очередность112 обязывала уже Сервия задавать вопрос, тот, стеснительный от природной скромности, покраснел вплоть до предательского румянца. (2) И [тогда] Дисарий [сказал]: «Ну же, Сервий, ученейший не только среди молодых, которые тебе сверстники, но также среди всех стариков, сделай мужественное лицо и, отбросив скромность, которую в тебе обнаруживает покрасневшее лицо, обсуди с нами без стеснения [то], что пришло бы [тебе на ум], когда бы ты имел намерение своими вопросами принести науке не меньше [плодов], чем если бы сам отвечал другим, задающим вопросы».

(3) И после того как он расшевелил [его], долгонько молчавшего, многократными уговорами, Сервий сказал: «Я прошу тебя, [Дисарий], чтобы ты сказал о том, что меня касается, [а именно] какова причина [того], что из-за душевного стыда возникает краснота тела?»113

(4) И тот ответил: «[Наша] природа, когда нечто представляется ей требующим добродетельного стыда, наступая, настигает внутреннюю кровь, при движении и распространении которой пропитывается кожа, и отсюда рождается краска [стыда]114. (5) Природоведы (physici) также говорят, что природа [человека], охваченная стыдом, таким же образом набрасывает на себя словно бы покрывало из крови, каким образом, мы видим, краснеющий закрывает себе лицо руками. И не можешь ты сомневаться в этом, потому что краска [стыда] не имеет никакого другого [цвета], кроме цвета крови».

(6) [Но] Сервий прибавляет: «А почему краснеют [те], кто радуется?» И Дисарий говорит: «Радость охватывает [нас] снаружи. К ней в бурном беге торопится [наша] природа, сопровождая которую как бы с ликованием, кровь пропитывает находящуюся в невредимости кожу, отчего и появляется подобный [ей] цвет [кожи].

(7) [А] он еще преподносит [вопрос]: «По какой причине, напротив, бледнеют [те], кто испытывает страх?» «И это, – отвечает Дисарий, – не находится среди нераскрытого. Ведь природа [человека], когда нечто страшит [ее] снаружи, целиком погружается в глубину [тела], подобно тому как [и] мы также, когда боимся, ищем убежища и потаенные места. (8) Итак, она, целиком опускаясь, чтобы укрыться, увлекает вместе с собой [и] кровь, на которой ездит словно на колеснице. Когда та опустилась, у кожи остается более светлая влага, и оттого [кожа] бледнеет. Притом испытывающие страх [еще] и дрожат, потому что бегущее внутрь [тела] мужество души покидает жилы, которыми поддерживается крепость [его] членов, и потому они трясутся от приступа страха. (9) Отсюда и послабление живота сопровождает страх, потому что мышцы, которые запирают выходы отбросов, покинутые мощью бегущей внутрь