«Шел в комнату – попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора - Ксения Андреевна Кумпан

наложения партвзыскания, т. к. он не осуществлял ведущей роли коммуниста, как профессор, не вел работу среди преподавательского состава и не осуществлял борьбу за действительное соцсоревнование и ударничество».

Парторганизация Пед. ВУЗ’а им. Герцена 1/1 – и Смольнинск. РК ВКП(б) 27.III. 1935 г. исключили Назаренко из партии.

Партколлегия по Лен. области 10.VI 1935 г. подтвердила решение РК ВКП (б) об исключении Назаренко из партии.

Апеллирует.

(Докл. т. Потерин, присутствует Назаренко)

ПОСТАНОВИЛИ:

Подтвердить решение Партколлегии по Лен. Области об исключении Назаренко из ВКП(б), за активное участие в контрреволюционных изданиях и как не доказавшего преданность партии.

За Секретаря партколлегии <подпись нрзб.>2585.

Последние обвинения («активное участие в контрреволюционных изданиях» и недостаточная «преданность партии») в 1936 году были очень серьезными. Назаренко чутьем уловил приближение Большого террора и на двадцать лет исчез из обеих столиц – отсиделся в провинции2586.

И наконец, стоит напомнить, что в начале 1930‑х годов Г. Е. Горбачев и его друг и корреспондент Г. Лелевич достигают вершин своей «академической карьеры»: Горбачев становится ученым секретарем Пушкинского Дома, а Лелевич – ученым секретарем ГАИС. Однако в 1934 году оба эти верных рапповца, также как их соратник лапповец А. Д. Камегулов, преданные борцы за чистоту пролетарского искусства, ратовавшие за внедрение марксистского метода и доблестно искоренявшие формализм, – будут арестованы и через несколько лет как «троцкистские и прочие двурушники» расстреляны в застенках НКВД. Сталинская репрессивная машина с ее тоталитарной непредсказуемостью уничтожала и желанные, и нежеланные «для официоза приношения на алтарь советской гуманитарной науки»2587.

Приложение. Моя научная школа: отрывки воспоминаний2588

Память высвечивает отдельные события, многое уходит в небытие. Хочу зафиксировать то, что еще помню из моего ученичества у Лотмана, и по мере сил воссоздать образ учителя.

В первый раз я оказалась в Тарту в мае 1967 года. Меня пригласил поехать на Вторую Блоковскую конференцию («Александр Блок и литература его времени») Дмитрий Евгеньевич Максимов – желанный гость в Тарту, а уговорила – старшая сестра Лена, которая там была на первой конференции (в 1962 году) с группой ленинградских поэтов2589. Идея синтеза современной поэзии и науки о Блоке была любимой идеей Максимова (который сам был вполне декадентским поэтом), но в дальнейшем подобных попыток не повторялось.

В первый же день конференции я почувствовала особую атмосферу, «гравитационное поле» (по выражению Бориса Михайловича Гаспарова) научной жизни тартуского филологического сообщества, то, что входило в понятие «кафедра» (то есть сообщество ученых кафедры русской литературы). Конечно, необычной для меня была и повседневная жизнь маленького средневекового городка, основным населением которого было студенчество. В голову приходили ассоциации – дерптское буршество, Языков, Машенька Протасова-Мойер, классические университетские традиции – на что намекало, например, латинское изречение «Otium reficit vires» («Отдых восстанавливает силы») на Ангельском мосту, перекинутом через дорогу с одной стороны холма Тоомемяги на другую. На этом высоком живописном холме располагался большой красивый парк и полуразрушенный готический Домский собор (Toomkirik), в котором в те годы находилась научная библиотека. На этом холме мы проводили большую часть университетской жизни, просиживая все вечера в библиотеке, а в парке на скамейке под вековыми деревьями просматривали конспекты, готовясь к занятиям и экзаменам. Прямо под холмом было главное здание университета.

Но прежде всего на конференции меня поразил стиль научного общения хозяев с гостями: поверх возрастных и социальных барьеров, уважительное, непринужденно-коллегиальное, доброжелательное и начисто лишенное иерархичности (научной и человеческой). Насколько это было органично во взаимоотношениях сотрудников кафедры со студентами, я почувствовала и в дальнейшем: осенью этого года я поступила на историко-филологический факультет, и нас, студентов первого курса, начали называть коллегами уже на вступительных экзаменах, а на собеседовании Павел Семенович Рейфман вел со мной разговор на равных, расспрашивая, какой областью филологии и каким периодом я хотела бы заняться. Эти первые впечатления контрастировали с обстановкой на филфаке ЛГУ, куда я еще школьницей ходила слушать лекции тогдашних университетских профессоров.

Однако, при всей открытости, «кафедралы» воспринимались как «посвященные», как будто пользовались особым кодом. Установившийся modus vivendi позволял им по мере сил и возможностей не соприкасаться, как бы не замечать «зараженного» идеологией пространства советской науки, сохранять интеллектуальную независимость и свободу в выборе тем спецкурсов, семинаров, студенческих работ и научных методов, вопреки диктату спускавшихся «свыше» идеологических догматов.

В целом от конференции осталось ощущение насыщенности и праздничности. Такое же впечатление складывалось и потом от всех тартуских конференций, которые я и многие студенты старались не пропускать. И уже с первого курса мы, наиболее научно ориентированные студенты, начали принимать участие в подготовке знаменитых ежегодных апрельских студенческих научных конференций: отбирали доклады, рассылали приглашения, составляли и редактировали ротапринтные студенческие сборники.

Лотман присутствовал на многих заседаниях этой блоковской конференции (как и в дальнейшем на других научных заседаниях и конференциях), но специального доклада не делал. В памяти сохранилось несколько эпизодов. Сильное впечатление произвел доклад Зары Григорьевны Минц, который был посвящен структурному описанию смыслового пространства лирики Блока. Он был построен на пространственных антитезах («верх – низ», «далекий – близкий» и т. д.). В определенной мере это была манифестация методов и приемов ранней тартуской школы. Меня поразило, как убедительно в докладе тексты Блока подтверждали эту картину и давали ключ к осмыслению эволюции поэта. Помню, на этом первом заседании мы сидели рядом с Тамарой Юрьевной Хмельницкой, и, когда доклад кончился, она, повернувшись ко мне, с восторгом (все-таки учеба у формалистов давала себя знать!) воскликнула: «Какой замечательно интересный, оригинальный и „работающий“ подход!»

«Структуральных» докладов на этой конференции, кажется, больше не было. Превалировали доклады с традиционным историко-литературным подходом и сообщения, построенные на эмпирическом, архивном или эмигрантском (тогда малодоступном для рядовых исследователей) материале по русскому символизму. Из методологически нового, но показавшегося мне скучным – был стиховедческий доклад Петра Александровича Руднева, с которым мы тогда познакомились. Он тоже впервые был в Тарту, мы часто сидели рядом, делились впечатлениями и оценками – но его подсчеты и метрические таблицы лирики Блока, которые он развесил на длинной доске в аудитории (речь, кажется, шла о специфике дольников у Блока), меня, глупую школьницу, тогда не вдохновили. Через год Руднев был приглашен преподавателем в Тарту. И извиняет меня только то, что, последовав советам ЮрМиха (такое студенческие сокращение использовалось повсеместно), я вместе с некоторыми другими учениками профессора (моими ближайшими подругами-однокурсницами) записалась в семинар по стиховедению, что, надо сказать, было необычайно полезным.

Второй ярко запомнившийся эпизод был связан с докладом Виктора Андрониковича Мануйлова о Черубине де Габриак. Он открыл тогда этот занятный сюжет литературной мистификации, закончившийся дуэлью между Волошиным и Гумилевым из‑за поэтессы Е. И. Дмитриевой. Для присутствующих материал был неизвестен – и все слушали с огромным интересом. В конце доклада Виктор Андроникович процитировал описание Дмитриевой из воспоминаний Сергея Маковского, разочарованного и раздосадованного первой встречей с ней. Реальная поэтесса, на фоне созданной экстравагантной романтической маски таинственной испанской красавицы-католички, показалась ему женщиной не только заурядной, но и «на редкость некрасивой». Докладчик пустил по рядам фотопортрет Дмитриевой, и Зара Григорьевна, сидевшая за столом передо мной, долго его рассматривала, а потом, передавая портрет, обратилась ко мне: «Ну посмотрите, это ведь неправда: она даже очень красивая! Как вам кажется?» Я ответила, что, действительно, мила – и, увидев вблизи огромные глаза ЗГ, подумала: вот кто по-настоящему красавица! Тронула ее живая непосредственность, естественность, даже какая-то детская доверчивость. Такой она была всегда, не случайно за ней среди студентов закрепилось нежное имя Зарочка.

Из не имеющих отношения к науке впечатлений – запомнился образ прибывшей на эту конференцию Н. А. Павлович;