«Шел в комнату – попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора - Ксения Андреевна Кумпан

предлагал полностью очистить тексты от подобного произвола, настаивая на точной транскрипционной подаче каждой рукописи. Он продемонстрировал это, в частности, при издании текста «Домика в Коломне». С полемикой выступил Б. В. Томашевский, заявивший, что «транскрипции не заменяют рукописи» и что их никто не читает, заметив, что «механическое воспроизведение» (транскрипционный способ подачи рукописи) дезавуирует эстетическую ткань стиха, превращая поэзию в набор слов. Кроме того, Томашевский осторожно реабилитировал интуицию исследователя, если она основана на глубочайшем знании материала, и заступился за конъектуры, когда это не «отсебятина» и не механическая компиляция, а обоснованная догадка. Одной из заслуг текстологов-пушкинистов ЮрМих считал разработку послойной подачи рукописи2600. Но самым увлекательным в этом курсе были предложенные Лотманом разные способы прочтения нечитаемого слова или фрагмента из автографа Пушкина. Техника расшифровки иллюстрировалась на замечательных, почти что детективных, примерах прочтения неразборчивого текста из опыта текстологов-пушкинистов (Б. В. Томашевского, С. М. Бонди и др.) и самого Лотмана, по мысли которого догадка играет важнейшую роль в расшифровке текста. Должна признаться, что мой интерес к текстологии возник именно после этого курса.

Курс же по анализу поэтического текста был практическим (казалось бы, должно было быть наоборот?). После нескольких вводных лекций профессора мы сами должны были готовить имманентный анализ заданного для разбора стихотворения, а на следующем занятии ЮрМих предлагал кому-нибудь из студентов представить свой разбор с тем, чтобы остальные слушатели могли дополнять анализ своими вариантами или предложить свой альтернативный анализ. Надо напомнить, что Лотман в это время работал над книгой «Анализ поэтического текста» (1972) – и его занятия с нами (как это часто бывало) становились своего рода лабораторией, предварительной разработкой этой области науки. Помню, что меня он вызвал сделать анализ стихотворения Пастернака «Ночь» («Идет без проволочек…», 1957). Я помнила его наизусть – и когда перечитывала перед занятием, заметила, что текст построен на резкой смене оптики – сужения и расширения пространства, смене расстояний между предметами, планетами и персонажами стихотворения, на соединении противоположностей: далекое – близкое, космическое – домашнее (взлетевший в небо самолет становится «крестиком на ткани и меткой на белье»), конкретное – размытое («крытый черепицей» чердак – «уточняется» как «прекрасное далеко»), на пересечении взглядов: взгляд художника с чердака на небосвод пересекается со взглядом планет на землю – «Венера или Марс» глядят на афиши, причем не просто на афиши, а выбирая конкретный спектакль («Глядят, какой в афише объявлен новый фарс»). На этом занятном сдвиге я построила анализ, который понравился ЮрМиху. «Очень интересно, тонко и остроумно», – резюмировал он, и это была высшая похвала. А после лекции он подошел ко мне и предложил выступить с этим анализом на предстоящей студенческой конференции, что я и сделала. Доклад живо обсуждался, поскольку тогда этот подход был внове для приехавших из разных советских вузов студентов. Кстати, в последние годы мне приходилось помогать друзьям, итальянским славистам-поэтам, переводившим Пастернака. Они задавали вопросы, и я поняла, насколько подобный имманентный подход помогает дешифровать на первый взгляд непонятные стихотворения этого поэта (в силу подчеркнутой несочетаемости семантических контекстов).

Лотман был блистательным полемистом, поэтому наши дискуссии («без всяких снисхождений») с оппонентами-«кафедралами» на защитах курсовых и дипломных работ очень его воодушевляли. Мои защиты курсовых проходили гладко. На третьем курсе оппонент (Павел Семенович Рейфман) уж как-то слишком расхвалил работу («Об исторических взглядах Жуковского»), назвав ее «настоящим и серьезным научным исследованием», и был вполне удовлетворен моими ответами на его вопросы. Не задавала вопросов и Елена Душечкина, оппонент моей курсовой на четвертом курсе. А вот ярко запомнилась настоящая защита моей близкой подруги Ларисы Петиной «К проблеме неоклассицизма в русской литературе начала XIX в.», которую она писала на четвертом курсе и которая легла в основу ее дипломной работы «Русские альманахи 20‑х годов XIX века (литературная позиция А. А. Дельвига – издателя „Северных цветов“)». Оппонент курсовой – тогда молодой преподаватель Игорь Аполлонович Чернов, работавшей над диссертацией о барокко в русской литературе и считавший себя специалистом в области «литературных стилей», начал возражать, делать резкие замечания и, как мне показалось, просто придираться. Однако Лариса, ничуть не оробев, отвечала ему весомо, со знанием дела. Я видела, что ЮрМих, сидевший как на иголках, был готов в любую минуту броситься в бой и поддержать свою ученицу, но это не понадобилось. После защиты он подошел к нам, толпившимся в коридоре рядом с аудиторией, где синклит оппонентов выставлял оценки за наши первые научные опусы, гусарским жестом подкрутил усы и довольным тоном произнес: «Эх! Какова была битва наших с кабардинцами!»2601

Вот что ЮрМих откровенно не любил – это принимать экзамены. Он явно мучился, не слушал лепета студента и, чтобы не заснуть, раскачивался на одной ножке стула, придерживаясь за край стола. Помню, что мне все время мучительно хотелось поймать профессора (казалось, он вот-вот упадет), но в последнюю минуту стул с грохотом благополучно приземлялся на все четыре ножки, и Лотман быстрым росчерком вписывал в зачетку пятерку. На старших курсах он откровенно и совсем не «педагогически» признавался в этом. «Согласитесь, Ксана, что экзамены и для экзаменующегося, и для экзаменатора – кара небесная. Абсурдная ситуация, когда ученик мучительно и косноязычно бормочет текст конспекта твоих же лекций, подчас перевирая мысли, а преподаватель должен это слушать (бумеранг возвращается)». Он предлагал заменить этот «казенный рудимент худших гимназических времен» – исполненным достоинства собеседованием преподавателя со студентом, когда можно понять, что́ студент прочел, как понял произведение, что́ его заинтересовало. А нам, ревностно посещавшим все его лекции, он позволял себе выставлять пятерки за спецкурсы и семинары автоматом, без экзаменов, правда, не афишируя это правонарушение.

В связи с экзаменами мне вспоминается один занятный эпизод. На первом курсе зимой я попала в больницу, и меня по ошибке увезли в инфекционную клинику, где я застряла на две карантинные недели. Чувствовала я себя прекрасно, друзья принесли мне учебники и мои конспекты – и я готовилась к экзаменам и параллельно читала взятую из библиотеки «Поэтику» Веселовского. Когда я вышла из больницы, прошла бо́льшая часть сессии, и я успевала попасть только на последний, третий день экзамена по фольклору, который вел у нас Вальмар Теодорович Адамс – поэт и доцент. Его лекции были для нас необычайно познавательны, но не с научной точки зрения (к фольклору они имели минимальное отношение). Особенное восхищение вызывала у нас сама фигура лектора, репрезентировавшая эпоху Серебряного века: помню, как он появлялся на пороге 204‑й аудитории, высокий, элегантный, с пластикой Вертинского, артистическим жестом бросал на рояль шляпу, шарф и плащ и, как бы исполняя пируэт, с полуфразы начинал говорить. Адамс «танцевал» лекцию начиная от доски, в танце передвигаясь по периметру всей аудитории, – и мне, только что прочитавшей «Пленный дух», он представлялся инкарнацией Андрея Белого в описании Цветаевой, также танцевавшего в аудитории, с таким же пухом легких волос на голове и прекрасной дореволюционной фонетикой русского языка. В «цветаевский» образ Андрея Белого вписывались даже небольшие следы пареза на левой щеке, делавшие остроносое лицо Адамса немного птичьим: «старинный, изящный, изысканный, птичий – смесь магистра с фокусником, в двойном, тройном, четвертном танце…» И своим чистейшим русским языком эстонско-русский поэт-эгофутурист почти весь академический час рассказывал новеллы из своей юности: об участии с Иваском и Игорем Северяниным в тартуском литературном кружке «Раки на суше», о своем знаменитом друге поэте-эгофутуристе, об ученичестве в Праге, о поездке в 30‑х годах в фашистскую Германию и т. д. И только к концу часа он спохватывался и без особого энтузиазма касался тех или иных фольклорных сюжетов.

Итак, я оказалась среди тех, кто экзаменовался у Адамса в последний день, и тут выяснилось, что в первый день Вальмар Теодорович ставил всем пятерки, во второй четверки,