«Шел в комнату – попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора - Ксения Андреевна Кумпан

внимание». Тогда этих «пластов» на нашем пути было еще довольно мало, не было стеклянных купольных крыш и небоскребов, торчащих над историческими городскими панорамами, и в страшном сне не могло привидеться тогда новое здание Мариинки на Театральной площади, на месте разрушенного Литовского замка…

Помню неудавшуюся попытку проникнуть на территорию Михайловского замка, где тогда располагалось закрытое НИИ. Переговоры Лотмана с охранником ни к чему не привели. Теперь дворец доступен (филиал Русского музея) и выглядит внутри лакированным новоделом, а тогда, может статься, еще кое-где сохранился старый интерьер и половицы, по которым ступали Павел I и его убийцы… Одним словом, мы смогли посмотреть на дворец только со стороны Фонтанки, отыскав глазами окно под шпилем церкви, где располагалась спальня несчастного императора.

Нельзя специально не остановиться на занятиях в Эрмитажных кладовых по военному костюму рубежа XVIII–XIX веков, которые несколько дней подряд проводил с нами Владислав Михайлович Глинка, знаток и хранитель военного мундира (заметим, что за время правления Павла цвет и покрой мундиров были изменены не менее девяти раз). Уже позже, когда мы подружились (возьму на себя смелость воспользоваться этим словом) с этим обаятельнейшим человеком, он рассказал нам предысторию нашего знакомства. Однажды летним вечером раздался звонок в дверь – и какой-то человек небольшого роста, «с буденовскими усами», стоя на пороге, протянул руку и представился: «Лотман». Владиславу Михайловичу тогда эта фамилия, по-видимому, ничего не сказала, и он с удивлением спросил: «Чем могу служить?» Однако посетитель, ничуть не растерявшись, сразу с порога попросил его провести для своих студентов занятия по военному мундиру. В общем, со слов Владислава Михайловича, ему ничего не оставалось, как сразу согласиться, пригласить загадочного посетителя в кабинет и обо всем расспросить. Учтивейшая дружба между этими учеными мужами, несмотря на возрастные различия, установилась мгновенно. А после этих занятий в Эрмитаже Владислав Михайлович пригласил нас (всех семинаристов) к себе домой, усадил за кофе (с огромным количеством припасенных из «Норда» пирожных) и устроил «экзамен» по слайдам (видимо, подготовленным для эрмитажного альбома) с портретами известных и неизвестных военных той эпохи (надо было распознать по мундиру – часть/полк, звание и ордена). Вообще, посещения Владислава Михайловича случались с той поры не однажды, и как же мы были счастливы его рассказами о работе в Музее дворянского быта в Фонтанном доме (в начале 1930‑х годов музей был ликвидирован) и о старых сотрудниках Эрмитажа, в частности о работе с Александром Бенуа.

Глинка устраивал нам поездки по пригородным дворцам и усадьбам. И поскольку его везде знали, он договаривался об экскурсиях в выходные дни того или иного музея, когда в парках и музее не было народу. В первую очередь это был Павловский дворец, где опять мы встретились с Гонзаго (декорации которого так нас поразили в Архангельском) – с его галереей и иллюзионистическими плафонами в Большом Павловском дворце и с распланированным Гонзаго парком. По парку нас водил легендарный хранитель павловского музея А. М. Кучумов, рассказывая обо всех работах Гонзаго по обустройству Павловского парка, о панорамных росписях им парковых павильонов. Рассказывал он, как работают современные парковые садовники, группируя заросли кустарников, высаживая вместо старых, умирающих, новые определенные виды деревьев, образующих купы на полянах, чтобы сохранить гонзаговскую панораму-декорацию и задуманную им цветовую гамму. Помню, как Глинка обратился к Кучумову, указывая на какую-то ограду: «Похоже, тут Росси прошелся» – и далее по дороге: «А тут – Воронихин». И Кучумов радостно кивал. А потом мы с ЮрМихом несколько часов гуляли по парку вдоль Славянки, вспоминая Жуковского. Из этой прогулки запомнился один смешной эпизод, где профессор показал нам артистический трюк. Во время прогулки мы зверски проголодались и зашли в какой-то летний павильон-ресторанчик, битком набитый посетителями. Мест не было, но вдоль одной из стен зала тянулся большой уже сервированный для кого-то стол. ЮрМих повелел нам занять места, и оказалось, что стол накрыт ровно на столько кувертов, сколько было семинаристов вместе с ЮрМихом. Но как только мы расселись, появился ретивый официант и, обращаясь к ЮрМиху на повышенных тонах, спросил, кто это нам разрешил сесть за накрытый стол. И тут профессор преобразился, он величественно взглянул на крикуна, поднял брови и усы, выдержал паузу и произнес с непередаваемой интонацией: «Сам!» – подняв указательный палец кверху. Официант ретировался и принес меню.

После отъезда Лотмана обратно в Москву, с нами, «семинаристами», оставшимися в Ленинграде, Глинка устраивал замечательные прогулки по городу и Островам. И еще помню, как Владислав Михайлович приезжал в Тарту и читал блистательный курс по методике идентификации парадных портретов неизвестных лиц XVIII–XIX веков – по мундиру и орденам.

Семинар просуществовал еще пару лет и после окончания мной и моими сокурсниками университета (1972), но встречаться мы стали уже не так регулярно, наезжая из разных городов в Тарту, чтобы заслушать очередной доклад. Проводили занятия и летом в Ленинграде. Но в силу понятных обстоятельств встречи становились все реже и мало-помалу совсем прекратились. Из последних помню заседание у нас дома с докладом Ирины Паперно, кажется, о двуязычном (американо-русском) писателе конца XVIII – начала XIX века, А. Г. Евстафьеве. Собрались мы вечером, после занятий в архивах и библиотеке, были очень голодными и доклад заслушали под поедание холодного борща и умеренное возлияние, снявшее усталость. За напитком бегали ЮрМих с моим мужем. И это было весело, празднично и как-то естественно (Боже, в какие ханжеские времена мы теперь живем!).

Результатом семинара была статья «О дешифровке позиции мемуариста (Павел Первый в записках Н. А. Саблукова)», написанная Ириной Паперно и мной2604, и тезисы упомянутого доклада Ирины в очередном сборнике студенческих работ (Ирина была тогда еще студенткой). Изначальная цель – создание единого семиотического конструкта на собранном материале – оказалась трудно реализуемой. Во-первых, материал был слишком разнолик, во-вторых, к середине 1970‑х годов резко изменилась политика изданий провинциальных научных сборников: сократились листажи тартуских изданий, и каждый тоненький том ученых записок, застрявший в цензурных тенетах, надо было «пробивать» месяцами, а то и годами. Но главная причина была в том, что каждый включился в свою работу, и семинар отошел в прошлое. Однако занятия не прошли даром: павловская эпоха заняла достойное место в размышлениях Лотмана, в частности в уже упомянутых телевизионных «беседах» и статьях по бытовому поведению русского дворянства, театру и театральности XVIII–XIX веков и пр., изданных отчасти при жизни Лотмана, но собранных воедино и целиком после смерти профессора в книге «Беседы о русской культуре» (1994). Имели эти занятия и боковую ветку: мой муж, подружившийся с ЮрМихом и присутствующий на наших летних сборищах, начал серьезно заниматься городским бытом, собирая архивные материалы по старому Петербургу. Сначала он устроил в Петропавловской крепости (где работал) выставку по истории народных гуляний и балаганных представлений в Петербурге, а затем выпустил полтора десятка книг по «былому Петербургу» и библиографию, отчасти выполнив за нас поставленную перед семинаром задачу. Кстати, ЮрМих и Зарочка специально приезжали на эту выставку, оставив в книге посетителей свой эмоциональный отзыв2605.

К беседам, лекциям, статьям и книгам ЮрМиха на редкость подходит слово «питательный». Мы заражались его идеями, следовали за манерой изложения, восхищались парадоксальными поворотами его мысли, ее точностью и честностью. Сегодня, во время тотальной научной конъюнктуры и халтуры: диссертаций (для карьеры), пустых статей (для отчетов), бессмысленных докладов (для галочек) и конференций (для получения грантов), а также бессовестного плагиата – понимаешь, как нам повезло с самого начала нашей студенческой жизни. Учителя показали нам высочайшую планку настоящей науки, суровой требовательности к себе и бескомпромиссного поиска истины. Собственно, это и называется «научной школой». Сам ЮрМих так описал этот механизм, вспоминая своих учителей:

Когда существует ядро ученых высшего класса, бескорыстной преданности науке, широкой эрудиции,