Восток на рубеже средневековья и нового времени XVI-XVIII вв. - Коллектив авторов

сухопутными войсками) и укиль аль-хардж (главы алжирского адмиралтейства), ведавшего также внешней торговлей и иностранными делами. За ними шла череда руководителей отдельных ведомств и канцелярий. Несколько сот секретарей (ходжа) вели делопроизводство, в котором использовался арабский литературный язык, реже (особенно в переписке с Портой) — турецкий. Все указы (дахиры, или ираде) и другие решения правительства должны были основываться на шариате, изобиловали цитатами из Корана и сунны пророка и вступали в силу только после их обнародования шейх уль-исламом.

Как глава шариатского государства, дей должен был воплощать все добродетели ислама. Он выступал как главный хранитель османской аутентичности и янычарских традиций. С воцарением в Дженине он уже не принадлежал себе, жил отдельно от семьи и занимался только государственными делами. Его день был строго расписан. За каждым шагом правителя бдительно следили его сулаши и чауши. Заняв самый высокий пост в государстве, дей продолжал считаться рядовым членом янычарского очага и как таковой получал жалованье и паек простого янычара.

Все остальные доходы (бакшиш при назначении сановников, подношения от подчиненных и подарки от иностранных консулов), строго говоря, были незаконны. До поры до времени на это закрывали глаза, но в нужный момент могли поставить в вину как злостное нарушение законности.

Осуществление функций дея было сопряжено с постоянной опасностью. На каждом шагу его подстерегали ловушки, расставленные клеветой и завистью. Любой промах мог стоить жизни. «Буйство злонравных янычар, — писал М.Г. Коковцев, — не оставляет ему ни одной минуты спокойной; он беспрестанно трепещет и боится; рассылает повсюду лазутчиков для разведывания заговоров и вымышляет способы к пресечению оных». Это чувство страха, говорил Ш.-А. Жюльен, толкало самых добрых деев на самые бесчеловечные поступки. По малейшему подозрению, даже простому доносу людей хватали и подвергали мучительным пыткам. За «измену» сажали на кол или на длинные железные крюки, крепившиеся к крепостной стене, на которых несчастные висели до наступления смерти, иногда по пять-шесть суток. Христиан и евреев, уличенных в деятельности против ислама, сжигали на костре.

Аналогичный характер имела власть на местах. Алжир делился на четыре санджака, или бейлика, как они обычно именуются в современной историографии. Один из них, по османской традиции, находился под непосредственным управлением бейлербея, функции которого с 1711 г. исполнял дей. Его бейлик назывался Дар ас-султан («Земля правителя») и включал Митиджу с прилегающими к столице районами побережья. Наиболее крупным и богатым был Восточный бейлик со столицей в г. Константине. Далее шли Южный бейлик (или Титтери) со столицей в небольшом местечке Медея и Западный, столица которого переносилась из Маскары в Тлемсен, затем в Оран (с 1792 г.).

Единого государственного аппарата не существовало. Страна была сильно децентрализована и фактически являлась конгломератом автономных полугосударственных образований. Каждый бейлик имел собственную казну, вооруженные силы и свое правительство во главе с беем, назначавшимся диваном Алжира. Бей управлял своими землями совместно с местным диваном, в состав которого входили халифа (заместитель бея), ага (командующий войсками), хазнадар (казначей), представители духовенства и другие сановники. Бейлики делились на столь же автономные утаны во главе с каидами, объединявшими под своим началом конфедерации племен и крестьянских общин. Как и в других частях Османской империи, в Алжире не было низового звена государственного аппарата. Все общины и племена пользовались полным самоуправлением, и никто не имел права вмешиваться в их внутреннюю жизнь. Они сами избирали своих шейхов и других должностных лиц, входивших в состав общинного совета, или джемаа (в Кабилии — таджемайт).

При слабости государственного аппарата особое значение приобретали неформальные структуры власти. В основном они сложились на рубеже XVII–XVIII вв. и сразу же оказались под контролем еврейских мафиозных кланов. Еще со времен османского завоевания представители еврейской общины выступали в качестве административно-хозяйственных агентов государства, брали откупа и подряды. Одновременно они являлись кредиторами и доверенными лицами алжирских правителей. Выдвиженцы очага были, как правило, невежественны, зачастую просто неграмотны и при принятии важных решений, особенно финансово-экономического характера, были вынуждены полагаться на своих личных советников.

Еврейские мафиози пользовались этим без всякого стеснения. Помимо высоких покровителей они имели разветвленную систему связей. Повсюду у них были осведомители, клиенты и субклиенты. Действуя из-за кулис, патроны мафиозных кланов играли решающую роль при назначении беев и других важных сановников, определяли основные направления внешней и внутренней политики. Влияние мафиозных кланов непрерывно росло, и к концу XVIII в. они стали, по существу, теневым правительством Алжира. Их главари, в частности Нефтали Буснаш и его внук, носивший то же имя, а также Иосиф Бакри, превратились, по словам А. де Граммона, в «подлинных королей Алжира».

В целом своеобразие господствующего класса вытекало из характера собственности. В Алжире не было помещиков и крупных землевладельцев. В частной собственности находились только сады и огородные участки (фахс). Земли хауш («обнесенные забором») в окрестностях столицы были не поместьями, а скорее «дачами», принадлежавшими высшим сановникам, пока они стояли у власти. Все остальные земли — леса, пастбища и поля — считались достоянием уммы и находились в коллективном пользовании крестьянских общин и племен. В городах большинство недвижимости являлось хабусом (вакфом). Арсеналы и пороховые заводы, рудники, карьеры и мельницы находились в исключительной собственности казны. Торговля и цеховое ремесло жестко регламентировались. Строго соблюдалась система твердых цен-нормативов («максимумы»). Внешняя торговля являлась монополией правительства. Начальники, писал М.Г. Коковцев, «насильно» забирали у своих подданных «за малую цену» зерно, масло, шерсть и перепродавали их иностранным купцам с «немалым выигрышем для себя».

В условиях господства монополий и общественного характера собственности правящие классы не претендовали на владельческие права, тем более на права собственности. Их богатство и материальное могущество проистекали из права распоряжения. Они управляли казенными и вакуфными имуществами, брали на откуп (лезма) налоги и другие сборы. За это им полагались определенные отчисления. Но основной формой реализации их права распоряжения были незаконные поборы в виде хищений и взяток. Вполне возможно, что к концу XVIII в. сложилась негласная система регламентации этих доходов. Во всяком случае, их капитализация составляла продажную цену должностей, которыми чуть ли не в открытую торговало алжирское начальство.

Деньги и товарообмен имели второстепенное значение. Хозяйство страны носило натуральный характер. По сравнению с Тунисом население Алжира казалось более бедным и, по свидетельству М.Г. Коковцева, выглядело «весьма убого». Это можно объяснить, как господством шариатской морали, побуждавшей алжирцев скрывать свой достаток, так и низким развитием потребностей. Иначе трудно понять, почему источники XVIII в. обычно говорят об относительной зажиточности населения, в частности крестьянства. Оно, видимо, было вполне удовлетворено своим положением. Власти не вмешивались в его жизнь, да и фискальные изъятия были невелики. Из всех османских провинций в