«Шел в комнату – попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора - Ксения Андреевна Кумпан

в черном элегантном платье, она держала себя как истинная поэтесса начала века, отмеченная блоковским перстом. А от шумного доклада А. В. Белинкова с резким обвинением автора «Трех толстяков» в сдаче позиции интеллигента в памяти осталось некоторое смущение на лицах организаторов конференции, явно не ожидавших столь диссидентски-публицистических филиппик.

Последний эпизод этой поездки стоит перед глазами. Мы, несколько ленинградцев, уезжали на дневном автобусе: Галя Шабельская, Виктор Андроникович, Тамара Юрьевна, Борис Федорович Егоров. Провожал ЮрМих, который о чем-то весело перешучивался с БорФедом. Все уже начали входить в подъехавший «Икарус»2590 (мужчины пропускали дам вперед) – как вдруг я обнаружила, что в карманчике сумки, куда я положила обратный билет, его нет, и в растерянности произнесла: «Кажется, я потеряла билет»… И увидела, как Лотман мгновенно вскочил на ступеньку автобуса, и, достав из кармана купюру, повернулся ко мне со словами: «Проходите и садитесь, это поправимо», явно собираясь купить мне новый билет. К счастью, тут же билет нашелся. Можно себе представить, как я неловко себя чувствовала (мы не были знакомы), но и ЮрМих смущенно теребил усы. И в этом жесте был он весь. «Рыцарственная живость душевного альтруизма», так точно определил эту черту его характера Б. Ф. Егоров2591. Юношеская порывистость и импульсивная стремительность были свойственны ему в эти годы в высшей степени, что контрастировало с некоторой старомодной учтивостью, которая выражалась, например, в том, как он подавал уходящим гостям пальто (и дамам, и мужчинам), и в том, как он мгновенно вскакивал, когда к нему подходила с вопросом студентка. Общение с ним не было сплошной благостью, а подчас порождало смешанные чувства: аура доброжелательного благородства не отменяла не только неожиданной шутки, но и подчас хлесткой иронии. ЮрМих не выносил неуёмных комплиментов в свой адрес, снижая пафос самоиронией или уводящей в сторону ассоциативной шуткой. Еще он с настороженностью относился к снобам, считая снобизм проявлением неуважения, формой презрения к окружающим (слушателям, читателям, коллегам).

В области филологии историко-филологический факультет Тартуского университета в те годы был уникальным явлением среди советских университетов, а может быть, и учебных заведений мира2592. Однако теперь, полвека спустя, мне кажется, что в выборе университета я руководствовалась не только идеей получения серьезных научных знаний, сколько желанием быть сопричастной кафедральному содружеству.

Научное общение с Лотманом было родом интеллектуального счастья. Вспоминаю ту радость, которую я испытывала перед его лекциями и спецкурсами, хотя для нас общение с ЮрМихом не было редкостью. Мы часто после лекций подходили к нему с вопросами: во время лекций вопросы с места задавать было не принято, чтобы не мешать продуманному и артистически изящному монологу. Чаще беседы происходили не в аудитории, а в маленьком рабочем кабинете профессора – смежной комнатке с кафедрой – или дома, куда он приглашал своих учеников для бесед о будущих научных работах. Вспоминаю на первых порах холодок в груди, перед тем как позвонить в дверь квартиры Лотмано́в (так называли, именно с ударением на последнем слоге, обитателей дома).

Спецкурсы Лотмана обычно проходили в пустом главном здании в вечерние часы. Они заканчивались довольно поздно, не будучи ограничены обязательным сдвоенным академическим часом. Часто мы, слушатели-ученики, гурьбой провожали ЮрМиха домой – тем более, что тогда он жил почти на пути нашего маршрута в общежитие. При этом – будучи молодыми и в какой-то мере сосредоточенными на своих проблемах – мы, вероятно, злоупотребляли радушием профессора. Так, ЮрМих предложил нам пользоваться его библиотекой, поскольку в научной и так называемой семинарской (университетской) библиотеках имелись существенные лакуны, в частности, не было книг 1920–1930‑х годов, например очень нужных нам работ формалистов и пушкинистов (русские книги в отделившуюся от Советской России Эстонию официально не поступали). ЮрМих предоставлял нам свою библиотеку, а так как домашнего телефона у него не было (а других тогда не существовало), то как-то само собой сложилось, что мы заходили, не всегда заранее договорившись, когда горел свет в окнах его квартиры, выходивших на улицу Кастани (а потом на улицу Бурденко), то есть когда его обитатели были дома. «Чертог сиял», – процитировал он однажды, подходя с нами к крыльцу и оглядывая ярко освещенные окна.

И вот, возвращаясь после закрытия научной библиотеки (то есть после десяти часов вечера) и проходя мимо дома профессора, я иногда пользовалась этим разрешением и заходила в неурочный час за какой-нибудь, действительно, нужной книгой. На мои извинения («Простите, что отрываю, хотела попросить такую-то книгу на несколько дней»), книга тут же снималась ЮрМихом с полки и вручалась мне со словами: «Отрывайте меня, Ксана, отрывайте – это иногда полезно», произносившимися с небольшим лотмановским заиканием и польским проглатыванием буквы «л». Обычно Лотмана́ меня сразу не отпускали, а тащили за стол и заставляли что-то съесть, твердо веря (и не без основания), что «все студенты всегда голодные как волки» (слова Зарочки). Причем часто к плите подскакивал сам профессор, и, вооружившись фартуком, буквально в мгновение ока готовил в ночи свое коронное блюдо – маленькие и очень вкусные блинчики с яблоками. Помню, как развеселил ЮрМиха рассказ о моем кулинарном конфузе, когда я попыталась дома испечь такие же – и все блины получились комом, а мама, смеясь, заметила: «Питаю надежду, что филологическим наукам у Лотмана ты обучаешься успешней, чем кулинарным».

В один из таких визитов на первом курсе я застала сценку, когда Гриша, средний сын Лотмана (тогда школьник), прервав наш разговор, попросил отца объяснить ему задачу по стереометрии. Я предложила помочь. ЮрМих несколько недоверчиво спросил: «А вы сможете?» – и я, для пущей убедительности, призналась, что училась в математической школе и еще не окончательно все забыла. ЮрМих взмахнул руками и с энтузиазмом воскликнул что-то вроде: «Ксана, почему вы раньше это скрывали?» И потом прозвучало имя Винера, слово «кибернетика» и, кажется, что-то вроде «применение теории нелинейных задач и случайных процессов в сфере культуры…». Я растерялась и честно призналась, что для меня кибернетика – неведомая сфера, ибо вершин высшей математики даже в спецшколе постичь не можно. А вот позаниматься с Гришей моей любимой стереометрией я смогу, чем вызвала смущенно-благодарную усмешку профессора. И в этом тоже был Лотман – в этом завышенном представлении о возможностях ученика.

Телевизионные «беседы» Лотмана о русской культуре, записанные в последние годы жизни, в целом дают представление о его лекторской манере и о магии чтения им художественных текстов. Но мне кажется, что лекции и доклады, прочитанные молодым профессором, которые мне посчастливилось слушать в тартуских аудиториях, были значительно более интеллектуально насыщенными и элегантно-артистическими. Лотман любил читать лекции. Как-то его старшая сестра, композитор и музыковед Инна Михайловна Образцова, сказала мне, что «без лекций ему жизнь не в жизнь». Да и сам ЮрМих признавался, что «не смог бы заниматься научной работой без педагогической <…> У меня, как правило, мысль рождается, когда я говорю»2593. Он, безусловно, обладал артикуляционным мышлением и на лекциях и докладах проверял свои идеи (многие из которых тут же возникали), выстраивая логику изложения и систему доказательств. Поражала работа его мысли, ее непредсказуемые ходы, которые подчас завершались парадоксальным, но убедительным выводом или неожиданным финалом-загадкой, решение которой откладывалось до следующего занятия («А почему это так, мы поговорим на следующей лекции»). Самое важное в его лекциях была напряженная атмосфера поиска научной истины, когда наука в конечном счете предстает как организация материала в борьбе с хаосом идей, фактов, гипотез, ибо наука, так же как искусство, является вечной борьбой с автоматизмом догм, банальностью и инерцией, то есть борьбой с небытием. Но при этом лекции вовсе не были чистыми экспромтами – ко всем занятиям Лотман очень серьезно готовился, отбирал материал, подыскивал цитаты, делая закладки в книгах, которые перед началом лекции выкладывались на кафедре.

Нашему курсу (поступления 1967 года) необычайно повезло. Мы