Роден - Дэвид Вейс

Обнаружив как-то письмо, которое Рильке не показал ему вовремя, Огюст вышел из себя. Рильке пытался объяснить, что письмо лишь накануне получено и не такое уж важное, но Огюст не желал слушать.

Родену попалось на глаза письмо от молодого английского художника Ротенштейна[131], с которым он был в дружеских отношениях, адресованное Рильке. Это показалось мэтру предательством — секретарь отнимает у него друзей.

— Да это настоящий грабеж! — закричал он.

— Я вовсе не хотел вас обидеть, мэтр.

— Но вы обидели.

— Я не собирался быть секретарем.

— То-то и видно.

— Что вы хотите сказать? — Лицо Рильке стало мертвенно-бледным, он выглядел совсем больным.

Огюст помедлил, не уверенный, стоит ли продолжать, но решил, что стоит; он — «мэтр», и никто не должен забывать об этом.

— Я хочу сказать, что вы обманули меня.

— В чем? — Рильке совсем растерялся.

— Вы воруете у меня друзей, теряете письма, на вас нельзя положиться.

Рильке постарался взять себя в руки, сдержался, ожидая, что последует дальше. Он чувствовал себя вконец уничтоженным.

— Я хочу, чтобы вы немедленно покинули мой дом. Как только соберете вещи.

Все еще кипя гневом, но торжествуя и чувствуя себя отомщенным, Огюст удалился.

Через два дня он получил от Рильке письмо. Письмо было очень сдержанным и без всяких встречных обвинений. Напротив, Рильке прочувствованно писал о том, что дружба с великим скульптором будет и впредь для него неиссякаемым источником вдохновения, и, несмотря ни на какие ссоры, Роден навсегда останется для него любимым мэтром. Лишь в самом конце была приписка, что обвинения возведены на него напрасно. Мэтр, как истинный великий художник, писал Рильке, обязан устранять со своего пути все мешающее работе и по этой причине избавился от него, Рильке.

«Так оно и есть», — подумал Огюст. Похвалы, расточаемые Рильке, утомили, стали чрезмерными. Относиться к Рильке, как к сыну, он не мог, из этого все равно ничего бы не вышло.

Огюст знал, что не может ответить на письмо Рильке, во всяком случае, сейчас: литейщики просили его посмотреть бронзовую отливку «Мыслителя».

Спустя некоторое время пришло теплое послание от Шоу. Не сможет ли мэтр сообщить ему подробности легенды о Пигмалионе, спрашивал Шоу — он пишет пьесу на эту тему. И в знак благодарности Шоу послал мэтру великолепное издание Келмскотта Чосера[132] с надписью: «Я наблюдал двух мастеров за работой: Морриса[133], который издал эту книгу, и Родена Великого, который создал мой скульптурный портрет. Я дарю эту книгу Родену, смиренно написав на ней свое имя. Так я приближусь к бессмертию, потому что их произведения останутся в веках, а мои обратятся в прах».

В ответ Огюст послал чете Шоу два карандашных наброска Шарлотты, сделанные во время работы над бюстом, и написал на них: «Мадам Шарлотте Шоу в знак уважения».

Бронзовый отлив «Мыслителя» был установлен перед зданием Пантеона. На открытии произносились речи, читались стихи Виктора Гюго, чей памятник, выполненный Роденом, так и не был установлен; множество полицейских охраняло статую. Приказано было охранять «Мыслителя», пока страсти не улягутся.

Но Огюст чувствовал себя потерянным и опустошенным. С тех самых пор, как двадцать шесть лет назад он начал работать над «Вратами ада», он не расставался с «Мыслителем». И теперь, казалось, чего-то лишился. Ему хотелось, чтобы Каррьер был сейчас с ним рядом. Он бросил последний взгляд на «Мыслителя»[134]. Приходится сказать ему последнее «прости». Нужно приниматься за новую работу, если хватит сил. Бронза оказалась правильным решением. Огюст сумел передать свою идею. Теперь «Мыслитель» сильнее, чем прежде, в гипсе, выражал идею упорной борьбы первобытного человека с оковами животного состояния, его стремление к разуму.

Огюста окликнул знакомый голос, которого он не слышал много лет. Старый друг Буше! Он выглядел прекрасно — такой же вельможа, как всегда. Буше сказал:

— У вашего «Мыслителя» вид человека, который, начав мыслить, недоволен тем, что видит вокруг себя.

— Вы правы, — согласился Огюст. — Видимо, я сказал больше, чем хотел. Я все больше убеждаюсь, что человек начал мыслить слитком рано, еще не будучи к этому подготовленным.

Глава 46

12 июля 1906 года Альфред Дрейфус был полностью оправдан. Все приговоры были отменены, и его официально признали невиновным. Огюст воспринял эту новость как отголосок далекого прошлого. Трудно было поверить, что всего несколько лет назад история эта потрясла Францию и так жестоко ранила его самого. Казалось, с тех пор прошла вечность.

На портретные бюсты Родена был теперь такой спрос, что, даже когда он повысил плату до тридцати и сорока тысяч франков, чтобы отделаться от заказов, и запрашивал сумму большую, чем вся стоимость «Врат ада», ему охотно платили. Высокая цена, которую он назначал, вызывала у заказчиков еще большее желание иметь свой портрет в мраморе или бронзе, выполненный руками мэтра, словно только работа Родена могла завоевать им уважение потомства. Огюст был рад полному оправданию Дрейфуса. Он уже давно пришел к убеждению, что офицер невиновен. Но опечалился, вспомнив, что многие принимавшие участие в «деле Дрейфуса» и «деле Бальзака» уже сошли в могилу.

Желая исправить ошибку секретаря, он пустился на розыски Шоле. Он нашел его в убогом номере маленькой гостиницы на улице Жакоби, Шоле выглядел постаревшим и усталым, но обрадовался встрече. И когда Огюст стал извиняться за ошибку Рильке, прибавив: — Я его уволил, — Шоле сказал:

— Мне очень жаль. Ваш секретарь тут ни при чем, я был очень расстроен, я в то время нуждался в деньгах.

Огюст никогда не видел его таким приниженным.

— Сколько вам нужно, Андре?

— Теперь ничего не нужно.

— Это правда?

— Я написал новую пьесу, обещают поставить. Знаете, когда-то я был неплохим драматургом. Не думаю, чтобы подошла для Сары Бернар, для нее она слишком реалистична, но мне дали аванс.

— Если вам понадобится помощь, дайте знать. — И Огюст вынул из кармана и отдал Шоле, не считая, все имевшиеся деньги.

В пачке было несколько сот франков. Шоле растрогался.

— На вас, видимо, теперь большой спрос.

— Слишком большой, — проворчал Огюст. — Со мной хотят встретиться шведский король и король Англии. Как я могу им отказать?

— Кажется, Микеланджело отказал нескольким папам.

Огюст пробормотал:

— Короли, миллионеры… Я становлюсь придворным скульптором. По существу, я теперь только и занят их заказами. Надеюсь, вы не отвернетесь от меня за это?

Шоле взял руку Огюста и с благодарностью пожал.

— Пользуйтесь, дорогой друг, пользуйтесь. Бедность — это очень плохо, поверьте.

Вскоре король Греции посетил Медон, чтобы купить