Сила образа. Восприятие искусства в Средние века и раннее Новое время - Дэвид Фридберг

тем не менее формальные качества, присущие архаике, характеризуются вполне последовательно – суровость и линейность, отсутствие чрезмерно декоративных элементов, – и именно эти качества также можно обнаружить в самых ранних культовых статуях греков. Нам пока не нужно беспокоиться о порочном круге: ибо даже тогда, когда кажется, что нет развитого представления об архаике, изображения того типа, которые мы обсуждали, вызывают почтение, которое позже, по-видимому, будет вызывать эта категория. Вполне возможно, что древнейшие суждения в меньшей степени озабочены идеей древности образа, но что остается неизменным, так это ощущаемая связь между простой и рудиментарной формой, с одной стороны, и божественной неотделимостью, с другой – или, возможно, скорее, качества этого порядка порождают ощущение божественного присутствия в объекте.

Этим ни в коем случае не исчерпывается очарование архаики, но поучительно наблюдать, как мифическое и легендарное письмо развивает генеалогию изображений. Каждый автор, знающий о baitulia, bretades и xoana, также знает о Дедале, первом скульпторе среди людей. Именно он отделил и, следовательно, освободил конечности статуй от их туловищ, открыл им глаза и придал им видимость жизни.27 Как и подобает человеку, которого обычно считали волшебником, ему также приписывали создание движущихся статуй, automata. Как только Дедал наделил статуи конечностями и тем самым – подобием жизни, они стали казаться еще более неземными и божественными. Если бы можно было представить себе эту концептуальную стадию в развитии образов, стадию, когда изображения все еще были скорее блочными и бесформенными, но, возможно, снабженными рудиментарными отметками, с зачатками контуров и углублений, тогда стал бы понятен смысл замечания Павсания о Дедале, по поводу обнаженной деревянной статуи Геракла в Коринфе: «Во всех работах этого художника, хотя и довольно грубоватых на вид, есть что-то божественное»28. Здесь Павсаний снова подчеркивает природу связи между грубо вырезанным изображением и восприятием его как божественного и сверхъестественного; но сразу же возникает вопрос о том, воспринимается ли изображение как сверхъестественное из-за его реалистичных атрибутов или из-за его архаичной формы. Павсаний, вполне возможно, выбрал последнее, поскольку к тому времени, когда он писал, жизнеподобное не считалось особенно чудесным; более того, оно было нормой.

Для более точной оценки можно обратиться к более четкому изложению этого вопроса Диодором Сицилийским. Отстраненный и аналитический подход – это именно то, что отличает его подход к истории от баек Павсания:

В искусстве ваяния он [Дедал] настолько превзошел прочих людей, что последующие поколения рассказывали о нем мифы, согласно которым созданные Дедалом статуи были совершенным подобием живых существ: они смотрели, передвигались и вообще настолько хорошо отображали все тело в целом, что выглядели как изготовленные одушевленные существа. Впервые создав статуи с [открытыми] глазами, широко расставленными ногами и простертыми руками, он совершенно справедливо вызывал восхищение зрителей…29[19]

Наконец-то мы можем начать понимать взаимозависимость между имманентным присутствием божества и восприятием живости. Возможно, что животворящий источник скульптуры проистекает из ее божественного происхождения либо из ее связи с культом бога или богини, но Диодор утверждает, что именно искусство наполняет статуи жизнью (и это утверждение мотивировано не только своего рода старой антитезой между естественной жизнью, с одной стороны, и искусством – с другой). Тот факт, что Дедал не является «исторической» фигурой, не имеет значения ни здесь, ни там. Характерным для всей западной культуры образом, все разговоры о Дедале и все воспоминания о нем, мифические или нет, воплощают решающий этап в мышлении людей об изображениях и о том, как они на них реагируют. Именно эту стадию мы удобно отказываемся признавать, в лучшем случае утверждая, что, когда мы так мыслим, мы мыслим общими местами, клише и банальностями.30

IV

Но насколько серьезно мы должны относиться к заявлениям писателей, которые, в конце концов, были либо полемизирующими апологетами христианства, возможно, с особым пристрастием, как Арнобий, либо сатириками, как Лукиан, либо составителями анекдотических историй, подобных Павсанию (omnium Graeculorum mendacissimus)[20], и которые духовно, хронологически и даже географически далеки от контекста того, что они описывают? Давайте внесем ясность в природу запрашиваемых доказательств: мы не будем претендовать на историческую достоверность материала, представленного авторами, подобными вышеприведенным, однако мы претендуем на значимость того, как они говорят об откликах на образы и искусство, и материала, который они излагают по нашей теме.

Христианский апологет, скорее всего, исказит – или даже выдумает – информацию о реакции на языческих идолов, чтобы прояснить отношение христиан к изображениям и доказать их превосходство. (То же самое относится к широкому кругу иудейских писателей, занимающих апологетические или иконоборческие позиции, от Филона до Иосифа Флавия.) Лукиан или Ювенал могут упоминать реакции на образы просто для того, чтобы подшутить над общей абсурдностью человеческого поведения. И когда речь заходит о таких писателях, как Валерий Максим и Элиан, возможно, лучшее, что можно сказать о них – что они более или менее неразборчивые собиратели информации (несмотря на все дидактические цели Валерия), не чувствующие необходимости проводить различие между старыми байками и проверенными фактами.

Но большая ценность этих авторов заключается как раз в отсутствии у них претензий на научность. Весь смысл рассказанного ими – в случайности. Наиболее красноречивая информация о поведении, которую дают нам рассказывание анекдотов, сарказм или выступления новообращенных полемистов – это именно то, о чем нам специально не собираются рассказывать. Более того, шутки и гнев выдают бессознательные и подавляемые данные о человеческих установках и поведении, которые нельзя выразить обычными средствами научного описания. Если бы целью этой книги было представить историю откликов на изображения, возражения против всех подобных источников по причине их тона и эпохи были бы серьезными, но цель не в этом. Она состоит в поиске способов говорить об условиях и элементах реагирования.31

По этой причине индивидуальная специфика допускается, но опускается. Мы признаем своеобразие индивидуального поведения, но по возможности исключаем его из описания поведения. В противном случае описание превратится в пересказ отдельных случаев, и никакого анализа не получится. Следовательно, нам нужен широкий спектр материалов, чтобы можно было отобрать достаточно большое количество рандомизированных выборок. Только на этой основе можно будет прийти к аналитическим утверждениям о поведении. Вот почему исследование такого порядка не может ограничиваться конкретным казусом. Чтобы сформировать адекватную основу для индуктивной процедуры, необходимо более одной выборки или группа выборок, хотя очевидно, что одни выборки позволяют экстраполировать на общий уровень лучше, чем другие. Практический диапазон будет небольшим; идеальный диапазон – максимально большим. Цель состоит не в том, чтобы фиксировать константы, поскольку они возникают только из-за ограничений конкретной герменевтики; скорее,