Сила образа. Восприятие искусства в Средние века и раннее Новое время - Дэвид Фридберг

мы хотим увидеть, какие методологические принципы вытекают из заведомо ограниченного круга исторических примеров. Хотя мы подразумеваем константы, выделяя повторяющиеся явления, у нас нет намерения подразумевать константы, общие во всех культурах. Но отсутствие так же показательно, как и присутствие, и в первую очередь там, где постулируются константы. Таким образом, исследователь должен широко использовать свои знания при условии, что он или она по-прежнему осознает ограничения конкретных используемых источников. Нет причин исключать капризных, остроумных, злых и менее сообразительных. Все они могут дать более откровенную информацию, чем хладнокровный репортер.

Яснее всего проблемы оценки подобных материалов были изложены в предисловии к почти забытой книге Чарли Кларка 1915 года, посвященной теориям культа образов, существовавшим во II веке. Хотя он имел дело лишь с частью свидетельств, имеющихся в нашем распоряжении, его слова о II веке поразительно много значат для нашего гораздо более общего исследования. Он видит важнейшие трудности и излагает проблемы настолько кратко, что это изложение заслуживает пристального внимания.

Изучение такой проблемы [то есть культа изображений] рискованно не только потому, что оно имеет дело с прошлыми эпохами и исчезнувшими народами. Представьте себе этнолога или историка религии, намеревающегося определить роль образов в {народном} благочестии в Италии или Испании в начале двадцатого века. Представьте себе этого ученого в ходе его исследований, задающегося по пути бесчисленными вопросами. Несомненно, он узнает, что в такой-то деревне статуя обладает четко определенными чудесными свойствами, что в определенных случаях другой статуе приписывают подвижность, что Мадонна собирает на своем пьедестале или в складках своих одежд бумажки с молитвами, сложенные у ее ног, что считается, будто Черная Дева упала с небес, или будто она была принесена ангелами. Ему покажется, что в одном месте статуе поклоняются ради нее самой, за ее существенные качества; в другом месте именно святому поклоняются через его икону. На каждое изображение, репутация которого известна и устоялась, найдутся сотни других, о которых нет упоминания. И какой вывод он из этого сделает? Он услышит старые байки, рассказанные будто бы о чудесах прошлого. Он тщательно запишет утверждения 10 или 20 благочестивых людей и примет удивленное молчание остальных за согласие. Он постоянно рискует забыть, что культ посвящен «старому идолу, которого ценят в силу привычки» (как выразился Монтескье), и что люди бессознательно упорствуют в жестах, которым они научились. Ученый, о котором мы говорим, не будет испытывать недостатка в документах. У него будет больше, чем он мог бы пожелать, и ему останется навести порядок в этом хаосе. Но я боюсь, что в своих выводах он сможет сформулировать лишь банальные соображения, уже высказанные другими путешественниками. Каждое из них, правда, будет подкреплено впечатляющим набором примеров: подборкой любопытных фактов, неопубликованными материалами, красочным фольклором – всем этим; но автор все равно не достигает своей цели. Он едва ли знает больше, чем знал раньше.32

Кларк точно описывает те явления, которые будут представлены на этих страницах, как современные, так и те, чьи корни уходят глубоко в землю национальных культур и фольклора, и все это ученый предвидел на основе своих исследований второго века. Более того, Кларк не смог бы изложить проблемы, с которыми сталкивается исследователь, с большей проницательностью и остротой. Он осознает все последствия своей задачи и ее индуктивный потенциал, но он также видит, что эта задача практически невыполнима. Действительно, в своем следующем абзаце Кларк затрагивает, вероятно, самую серьезную трудность. Как вообще можно что-либо сказать о народной реакции и народном отношении к образам в истории, если нет живых свидетелей? И какова связь, если таковая имеется, между реальностью и скоропалительными суждениями и словоблудием тех, кто пишет на эти темы? Какое значение, мы можем добавить, имеют беллетристы и стихоплеты для оценки веры?

Ответы на эти вопросы должны заключаться в том, как мы используем имеющиеся у нас материалы. Необходимо решить вопрос о доказательном статусе банальности и повторяющихся клише в отношении реакции, которые характеризуют большую часть публикаций и сообщений об изображениях. Следует прояснить, в какой степени общие суждения о реакции основаны на теоретических представлениях – пусть и неявных – о человеческой природе; и следует решить, являются ли сообщения необразованных – или, скажем, первобытных – людей (а также сообщения о таких людях) более красноречивыми, чем рафинированные суждения вышколенных, искушенных и утонченных. Если невозможно удовлетворительно разобраться ни с одним из этих вопросов, то единственным доступным средством будет обращение к достоверным социологическим данным, подобным тем, которые исследовал Пьер Бурдье в своих двух замечательных, но малоизвестных книгах «Любовь к искусству: Европейские художественные музеи и их публика» (1969) и «Различие: Социальная критика суждения» (1979), в которой используются методы социологического опроса и специально сформулированный вопросник. Выходим ли мы затем в метро и музеи и спрашиваем о реакциях на изображения в подобных местах, или мы разрабатываем теоретическую структуру, которая позволяет нам говорить в общих чертах о реакции и поведении в присутствии всех изображений? На этом наша книга и закончилась бы, если бы не было надежды на такую возможность.

Глава 3

Ценность штампа

Однако странно, что по мере постепенной утраты своей жизненной силы как фигуры речи метафора становится не менее, а более похожей на буквальную истину. Исчезает не ее правдивость, а ее живость.

Нельсон Гудмен, «Языки искусства»

В начале рассказа Натаниэля Готорна «Пророческие портреты» есть следующие строки. Вообще в этом рассказе много говорится об искусстве:

Поскольку живописное мастерство так редко встречается в колониях, художник становится объектом всеобщего любопытства. Хотя мало кто или вообще никто не мог оценить технические достоинства его постановок, все же были моменты, в отношении которых мнение толпы было столь же ценным, как и утонченное суждение любителя. Он наблюдал за эффектом, который производила каждая картина на таких неискушенных зрителей, и извлекал пользу из их замечаний, в то время как они с таким же успехом могли бы поучать саму Природу, как и он, который, казалось, соперничал с ней. Следует признать, что их восхищение было приправлено предрассудками того времени и страны. Некоторые сочли это нарушением закона Моисея и даже самонадеянной насмешкой над Творцом – создавать такие живые изображения его созданий. Другие, напуганные искусством, которое могло по желанию вызывать призраков и сохранять облик мертвых среди живых, были склонны считать художника волшебником или, возможно, знаменитым Черным человеком из старых ведьмовских времен, замышляющим зло в новом обличье. Толпа тогда наполовину поверила в эти глупые фантазии. Даже в высших кругах к его персоне