Революция и музеи. Судьбы московских древневосточных коллекций (1910–1930 гг.) - Ольга Владимировна Томашевич

Удивительно, что в музее в то время думали об организации экспедиции в Египет и рассчитывали на помощь Голенищева в этом вопросе. Здесь Викентьев предельно рационален: «…вопрос – об экспедиции в Египет для производства раскопок мне представляется едва-ли осуществимым; потому во-первых, что работа потребовала бы больших затрат, несколько тысяч фунтов, а, во-вторых, потому что если бы она была официальна, она встречена была бы здесь отрицательно» (Приложение. Документ 28).

Вернемся к проблеме трудоустройства эмигрировавших из России ученых. В 1925 г. еще один знаменитый русский поэт, обитатель Башни, антиковед по образованию, чуть не стал коллегой Голенищева и Викентьева по Каирскому университету. Вяч. Иванов, в 1924 г. выехав из России[196], точнее из Баку, где он работал в университете, «жить и умирать в Рим» (по его собственному выражению), как и многие русские, столкнулся с серьезными материальными проблемами (свою жизнь в этот период он называет «пустыней мрачной»[197]). Решить их он пытался, найдя преподавательскую работу и в поисках возможного места Иванов написал друзьям. Его старинный приятель М. И. Ростовцев, в дальнейшем один из крупнейших историков ХХ в., в ответном письме пессимистически рассматривает возможности устройства в США и советует искать место в Праге, Софии или Белграде[198]. Другой старый друг и коллега, проф. Ф. Ф. Зелинский[199], взялся помочь ему попытать счастья в Каирском университете[200]. Не исключено, что для самого Иванова выбор Каира, а не какого-либо центра русской эмиграции, например, Парижа, объясняется его боязнью «псевдорусского пространства» и нежеланием участвовать в политической возне различных группировок[201]. В архиве квартиры Ивановых в Риме (ныне Исследовательский центр Вячеслава Иванова в Риме) хранятся 3 письма на английском языке от некого преподавателя латинского языка, написанных на бланках факультета изящной словесности Каирского университета[202]. Они датируются 16, 8 ноября и 12 декабря 1925 г. и речь в них идет о возможности преподавания Ивановым курса элементарной латыни в этом университете. В письме от 18 ноября, в частности, читаем: «Вы встретите здесь соотечественника и коллегу, г. В. Голенищева, являющегося профессором в университете». Кроме того, там упоминается проф. Zielinskie (Ф. Ф. Зелинский, но контекст неясен) – вероятно, как посредник в этих переговорах.

Видимо, Вяч. Иванов заинтересовался этим вариантом и написал В. С. Голенищеву, так как в том же «Авентинском» архиве хранится ответ последнего[203]. Поблагодарив «за добрые строки», обрадовавшись заочному знакомству и возможной скорой встрече с соотечественником, Владимир Семенович сообщает: «Кроме меня, Вы здесь застанете еще одного соотечественника, с которым Вы, как кажется, встречались на Руси, а именно Владимира Михайловича Викентьева, который сотрудничает со мной в Университете по части преподавания древнеегипетского языка». Как в сентябре 2002 г. объяснил в личной беседе Димитрий Вячеславович, этот контракт не состоялся потому, что Вяч. Иванов сохранил советское гражданство, что не понравилось английским властям в Египте (этот паспорт не нравился и белоэмигрантам в Риме). Хотя в феврале 1922 г. протекторат Великобритании над Египтом был отменен, британские войска оставались в стране и английский капитал господствовал в ее экономике. Надежды Лидии и Димитрия увидеть древние памятники долины Нила отодвинулись на неопределенный срок[204], Вяч. Иванов остался в Италии, получив в 1926 г. работу в Колледжо Борромео и старинном Университете Павии[205]. Несомненно, Голенищев был прав, они, наверное, были знакомы и явно неслучайно Викентьев в письме к Авдиеву называет МИКВ «Восточной башней». Интересно, как проблему с советским паспортом решил Викентьев?

Каирский период жизни Викентьева требует новых архивных поисков – в Египте. Похоже, как и большинство русских эмигрантов послереволюционной эпохи, жил он довольно замкнуто. Из Каира Викентьев писал в Россию Елене Александровне Петровской, прося ее приехать. Эти замечательные по ее отзывам письма она, будучи замужем, хранила у брата, который был репрессирован. Петровская умерла летом 1996 г. в Москве в возрасте 100 лет.

В Отделе рукописей ГМИИ сохранилось ответное письмо от 20.01.1993 г. В. В. Белякова на запрос А. А. Демской, автора важных публикаций по истории ГМИИ имени А. С. Пушкина:

«Пожилая русская женщина-эмигрантка рассказала мне, что после смерти Викентьева квартира его долго была закрыта. Потом приехал сын Жорж, что-то забрал, что-то продал, а вот куда делся архив – ей неизвестно.

О Жорже Викентьеве /Георгии Владимировиче/ мне рассказывала другая русская женщина, родившаяся в Египте. Родители ее были белоэмигрантами. Эта женщина, Татьяна Николаевна Монти /урожденная Серикова/ живет в Александрии и в юности дружила с Жоржем. На рубеже 50-х гг. он исчез с ее горизонта и больше не появлялся. По ее словам, скорее всего он уехал за границу учиться и остался там. Татьяна Николаевна, когда я рассказал ей по телефону о Вашем письме, пообещала поискать в старых записных книжках адрес Викентьевых, да еще написать в Париж, их бывшему знакомому по Египту: вдруг удастся напасть на след Жоржа? По ее словам, отца его она видела лишь пару раз мельком, а мать вообще никогда. Но Жорж очень чисто говорил по-русски. Видимо, тут кроется ответ на один из Ваших вопросов. Викентьев определенно был женат вторично, поскольку Жорж родился после 1924 г., когда он покинул Россию. По-видимому, жена его была русская. Но кто? Если удастся разыскать Жоржа, я Вам подробно напишу об этом»[206].

Но ничего больше разузнать не получилось.

Имя его второй жены стало известно благодаря письмам Голенищева, неизменно завершаемыми «наидружескими» или «самыми горячими» приветами Брониславе Антоновне. В письме от октября 1939 г. Владимир Семенович сожалеет, что вернувшись в Египет, Викентьевы там «неожиданно застали так много неприятных сюрпризов, как по части Университета, так и по части школы сына Вашего»[207], следовательно, мальчик родился, скорее всего, в конце 20-х – начале 30-х гг.

Письмо как раз относящееся к тем годам отлично раскрывает характеры обоих респондентов и поэтому стоит его процитировать здесь полностью:

В. С. Голенищев – В. М. Викентьеву, после 1930 г. (?)[208]

Многоуважаемый Владимир Михайлович,

Ваше письмо от 1-го Июля до некоторой степени меня удивило, даже, могу сказать, несколько ошеломило. Несмотря на неопределенность Вашего положения в Египте, и на крайнюю необходимость своевременно накоплять сколько возможно фонды на черный день[209], Вы решили это лето провести в Европе и не остановились перед расходами, которые повлечет за собой подобное путешествие. Крайне скорблю о Вашем[210] равнодушии к собственным интересам, но дело это лично Ваше, а потому более не вмешиваюсь в него. Вижу,