Развод. Снимая маски - Дора Шабанн

на остальные проверки до конца года не больше двух замечаний, иначе мы на хрен просто не выйдем на контрольные показатели. И взгреют за это кого? Всех.

Что-что? У меня случайно в ухе звенит?

— Владимир Анатольевич, при всем уважении, это как-то несколько за гранью…

А что еще сказать? «Ты охренел?» или «Идите к лешему!»?

Не хватает цензурного лексикона, вот честно.

— Вась-Вась, я в Департаменте занимаюсь тем же самым. Иначе мы потонем. Потому что, когда наши дебилы вернутся: один из отпуска, а второй с учёбы, у нас уже будет превышение больше чем на тридцать процентов по сравнению с данными прошлого года. И придёт к нам в конце декабря аудит и спросит: «Кто начальник штаба[1]?». Угадай, кто будет крайний?

Я, как бы не сомневалась, но то, что настолько криво выйдет, не ожидала, да и глубину подставы от Баркевича не предполагала.

То есть, сейчас я только ужинаю с Власовым? А мой Шеф считает, что неплохо было бы еще и позавтракать с ним же…

А кофе в постель Егору Андреевичу не принести, случайно?

Пока я внутренне шипела и плевалась, Владимир Анатольевич усталым голосом пояснял мне, как задолбавшаяся мать своему годовалому малышу, очевидные прописные истины:

— В случае чего, кого назначат виновным? Кто плохо стройконтроль организовал? Кто не подготовился к приезду комиссии? Кто хреново проконтролировал работу на местах?

А потом противным голосом с пластинки моего детства добавил:

— Скажите, как его зовут? Практически «Бу-ра-ти-но», только мы. И сядем, Васенька, мы не просто в лужу, а сука за решетку. Потому как это не хухры-мухры, а халатность при организации работ на стратегически важном объекте, обеспечивающем энергетическую безопасность Северо-Запада.

— Ну, зашибись! Убиться веником! — не удержалось негодование внутри, к сожалению.

А дорогой начальник тут же заголосил:

— Не вздумай, Вась-Вась, пока Акт не закрыт и замечания не сняты — никаких самоубийственных порывов.

Шикарно!

Да, перспективы вдохновляли… уволиться к чертям!

Но не сейчас, конечно.

У нас еще ремонт в квартире не закончен, Анечке обязательно нужно новый инструмент, у Светика спортивные сборы. И каждое «приобретение» по сто тысяч. А денег нет.

Про Ольку, которая по остаточному принципу у нас пока — молчу, хотя нам бы ортодонту показаться было бы хорошо. Уж больно криво лезет там во рту все новое.

Про себя — без комментариев, увы.

Вообще, конечно, с голоду не помрем, но больше ни на что не хватит.

И папенька моих дочерей как-то с алиментами нынче скромен. Просто по минимуму платит, отнюдь не в соответствии со своей прежней зарплатой.

Но заняться выяснением подробностей мне банально некогда.

А сейчас, слушая шефа по дороге с работы, поняла: ситуация швах и выплывать мне придется самой. А кто удивлен?

В случае совсем большого трындеца, именитый родитель Вована, конечно, отмажет. Но кого-то наказать ведь будет нужно.

И кто будет виноват?

Понятно же, правда?

Не верю, что дойдет до тюрьмы, но вот по статье уволят — как нефиг делать.

Хреново, но что же? Будем договариваться.

Выбор-то невелик.

Для начала попеняем Егору Андреевичу за то, что не мужик, да. А там, послушаем, чем порадует.

Вот, в подобном настрое я и собиралась на ужин.

Хотя сначала очень бодро пробежалась от работы до сада. Увы, там я поняла, что «молодая уже немолода», поэтому еле ползла и дышала сипло и с трудом всю дорогу от сада до дома, пока Олечка радостно скакала вокруг, успевая обтереть собой все детские площадки, которые мы проходили мимо.

Дома, внезапно, обнаружились только «местные» дети и никаких гостей:

— Мы решили сами потусить. И делиться ни с кем не надо, и домой выпроваживать тоже, — пробурчала Аннушка.

Кто бы возражал?

Мне, вообще-то, так гораздо спокойнее. Мои дети условно адекватны, чего про чужих я сказать, к сожалению, не могу.

Полная самых мрачных предчувствий, я появилась на пороге любимого ресторана. Сколько раз мы бывали здесь с подругами? А семьей? И всегда нам тут было здорово.

Как бы этот ужин не испортил мне все воспоминания.

Сияющий Власов встречал меня чуть ли не у входа:

— О, какова красота. Василина Васильевна, это настоящее преступление…

Ну, я в принципе была настроена убивать, поэтому только приподняла бровь и мрачно усмехнулась.

— Платья — это просто ваш стиль, нежный, романтичный, возвышенный, — громогласно вещал мне в спину столичный мажор, пока мы шли за администратором к нашему столику в дальнем углу зала.

— Вы переигрываете, Егор Андреевич, — скривилась, устраиваясь в кресле.

— Да? А я надеялся — искренне восхищаюсь.

— Мимо, — буркнула, открывая меню.

Определив, что оно неизменно, закрыла.

Я и так знаю, что я здесь беру на ужин.

— Ну, значит, будем тренироваться. И мне, определенно, понадобится ваша помощь, о, чудеснейшая из женщин, — разулыбался Власов.

— Если вы думаете, что этот поток бессмысленных комплиментов как-то заставит меня забыть про четыре замечания в Акте, то смею вас уверить…

— Стоп. Это про другое. Сначала определимся с ужином, потом о неприятном, — резко остановил меня ревизор столичного отделения «Надзора», по-другому и не сказать.

Сделали заказ, удивительным образом выбрав практически одно и то же.

— Вот видите, у нас с вами определенно есть что-то общее.

Подавилась водой.

Потому что общего у нас было. И это я не салат с бурратой и хрустящими баклажанами имею в виду.

— Вы зря сразу про работу, — посмотрел насмешливо. — Что скажете на счет здешней винной карты?

— Неплохое игристое и приличное красное сухое.

— Выбор дамы — закон.

Ну, легкие «пузырьки» мне не помешают, это после красного я завтра до полудня буду неживой ползать по дому.

А потом, прожевав салат и брускетту, в ожидании фруктового тропического чая, я таки узнала, ради чего были эти милейшие расшаркивания.

— Что же, пора и о делах наших скорбных, да? — усмехнулся Власов.

— Ну, то, что ваше слово, «как говаривал путешественник Тур Хейердал: «Хейер дал, Хейер и взял[2]», я уже поняла.

Ржал он долго и с удовольствием, а мне вот было совсем невесело.

Чертов Акт с превышением висел надо мной Дамокловым мечом и грозил вполне реальным и очень некрасивым увольнением. Что было не только позором после почти двадцати лет безупречной работы, но и серьезной угрозой нашей с девочками спокойной жизни.

А еще видеть веселящегося Егора было… нервно.

Потому что в голове то и дело всплывали ощущения и звуки давно прошедшей ночи.

И жутко бесило понимание — он меня не узнал, скотина.

А сколько страстного шепота было…

Эх… мужики.

Я слишком сильно углубилась в свои сумбурные мысли и переживания, а так