Повесть о продналоге - Иван Федотович Зиборов

он страшнее белогвардейских пуль. Враг этот ни с кем не считается, ни со стариками, ни с детьми. Он уже захватил Поволжье, Башкирию. Враг продвигается к Москве. В смертельной опасности и колыбель нашей революции — Петроград. Вопрос стоит: кто кого — или мы его, или он нас.

Николаева перебил голос с места:

— А куда наша Красная Армия смотрит? Зачем врага пущает?

Николаев вскинул руку, предупреждая новые вопросы.

— Армия сама в кольце неприятеля.

— А ты говорил, что о хлебе толковать будут, — толкнул в бок Бородавку Илюха Шишлов. — Докомандовались, едрена-матрена. Ну и заварили кашу.

Илюха с Бородавкой торжествовали. Не надо будет платить продналог, прятать хлеб в землю, заискивать перед Макаром, ему теперь крышка.

— Скока же городов они взяли? — сделал запрос Илюха.

— У меня пока нет точных сведений о числе взятых городов. Скажу только одно, товарищи, в руках врага уже тридцать миллионов человек.

— Знаем мы этого врага, знаем! — выкрикнул Антон Круглов.

— Вот и хорошо, — кивнул Николаев, — значит, легче будет с вами договориться. Имя смертельного врага — голод.

И опять зашумели в зале.

— Многое сейчас от вас зависит, товарищи. Каждое яйцо, каждый фунт сала, каждое ведро картошки, пожертвованные вами, спасут не один десяток голодных людей. Сейчас главнейшая задача — побыстрее сдать продналог. Всякая волокита в этом деле на руку классовому врагу.

Петр Михайлович теперь говорил не просто для всех, а как бы беседовал с каждым в отдельности. Ему было важно проверить, задели ли его слова сердца людей.

— А мы-то думали, какой враг движется на Москву, — разочарованно сплюнул Шишлов. И, вскочив с места, запальчиво выкрикнул: — Дайте хоть обмолотить хлеб-то! Сами голодные, почитай, с зимы не видели хлеба на столе. Чего же они там ничего не сеяли, на дядю надеялись? Дак это и я могу: залягу на печь, руки сложу, и пускай меня другие кормят.

Шишлов помахал рукой, ища в зале поддержку.

— Вот им, дуля.

— Правильно говорит Илюха, — зашумели в дальнем углу зала. — Мы тут пашем, а они на чужой хлеб зарятся. На чужой каравай хайло не разевай.

— Да что же это вы, мужики, контрру слушаете, — встал над рядами Антон Круглов. — Одна у нас Россия, надо вызволять из беды голодающих. Да что ж мы, нехристи, что ли, со своим же братом-мужиком куском не поделимся? Оно нитка по нитке — голому рубашка.

— Сколько же енто ниток тянуть, сколько, а? — подпрыгнул с места Бородавка.

— Сядь, Кузьма, совесть поимей, — приструнил его председатель сельсовета. — А то больше всех шумишь. С тебя еще как следует и не тянули…

— А ты, Макарка, рот мне не затыкай. С меня требуют, а не с тебя. С тебя взятки гладки.

— Тише, тише, товарищи, не все сразу. — Николаев встал со скамейки. — Зря, мужики, шумите. Поволжье всю гражданскую войну Красную Армию хлебом кормило. А ведь у самих в амбарах не шибко много хлеба было. Чьими семенами ваши десятины засеяны? Опять же из Поволжья. Делились с вами, когда трудно было, сами голодали, а вам последнее отдавали. А сейчас в Поволжье страшная засуха, хлеб сгорел на корню.

В зале поутихло, только еще больше завоняло махоркой. Поступил новый запрос:

— А скока же с десятины будете брать?

Зал насторожился. Попритихли и кулаки. Кондрашка Мальцев шикнул на Фому-объездчика, тот перестал шептаться, тоже прислушался.

— Раньше у вас забирали почти что все подчистую. Так? — осведомился Николаев.

— Было такое!

— Так вот, теперь вам придется сдать лишь частицу, остальному зерну — хозяин барин.

— Частица частице рознь!

— Бряхня! Опять все выгребут!

Собравшись с мыслями, Николаев объявил:

— По восемь пудов в среднем с десятины будем брать. Конечно, и количество едоков будем учитывать. Кое-кто из вас вообще будет освобожден от налога.

— Это кто же такой?

— Не верим!

— Бабушка Агафья, например, — поддержал Николаева председатель сельсовета. — У нее ведь нет и полдесятины земли.

— Слава те господи, — перекрестилась повеселевшая бабка.

Мужики согласно закивали бородами. И в прошлом месяце им об этом говорил на сходке Макар Васильевич, да уж больно не верилось. А теперь вот и начальник из Курска то же самое подтверждает.

Некоторые заколебались:

— Оно, конешно, надо помочь. Только дайте сначала обмолотить хлеб. А там видно будет.

— Может, кто выступит? А то оттуда все горазды кричать. — Макар Васильевич скрестил взгляд со взглядом Шишлова. — Может, ты, Илья Максимович, что скажешь? У тебя ведь четырнадцать десятин.

— Дак что ж, что четырнадцать, — смиренно потупился Шишлов. — Урожай, Макар, сам знаешь, какой.

— Не прибедняйся, знаем твой хлеб.

— Можно мне, Макар Васильевич? — Мишка поднял руку, словно перед ним стояла Мария Ивановна — учительница.

— Тебе чево, Алымов? — наклонился к нему через стол Шорохов, не поняв, в чем дело.

— Ня видишь, что малый слово просит? — ответил за Мишку дед Артамон.

Макар Васильевич недоверчиво кинул взгляд на Мишку, но, помолчав малость, все же решился:

— Давай, Алымов, чево там у тебя?

— Чей же это хлопчик? — недоумевали хуторские бабы.

— Да Алымова-покойника сынок.

— A-а, ишь ты, какой шустрый. Послухаем, послухаем.

Люди расступились, пропуская Мишку к трибуне. Одни глядели на него с любопытством, другие с недоверием. Что мог сказать им четырнадцатилетний мальчишка, которого и пустили-то в зал неизвестно зачем.

— Куда прешь? — Фома надвинул Мишке картуз на глаза, но на объездчика замахали сзади:

— Пропусти мальчонку. Может, дельное сказать хочет.

— Ты гля, гля, Федора Алымова отродье, — неслось со стороны. — Пускай идет. Может, научит, как дома поджигать. Отцовская наука небось впрок пошла. Отец-то разбойничал.

— Сидел бы дома на печке, — брюзжал Шишлов.

Будто жаром обдало Мишку от этих слов. И, взобравшись на трибуну, он с обидой крикнул в зал:

— Мой отец революционер, а не разбойник. Ты, дядя Илья, крапиву не едал, а я едал. А потому я свой налог отвезу полностью. И семссуду верну, потому что на себе испытал, как живется без хлеба. Мрут ведь люди. А у нас картошка пока есть, молоко почти круглый год. Небось не пропадем, перебьемся как-нибудь. А у вас же, дядя Илья, вон жита сколько. Хлебом свиней кормите.

— Ты мой хлеб не считай, сперва свой обмолоти, — взорвался Шишлов. — Чужих детей ему жалко, а у самого на шее трое девок, голодных сирот.

— А ты, контрра, замолчи, — поднялся с места Антон Круглов. — Пускай говорит малый.

— А я все сказал. Хлеб повезу.

Макар Васильевич встал со скамейки, подошел к двери, на которой во всю ее ширину висел плакат, и указал на протянутую руку ребенка:

— У всех нас дети. Но и этот ребенок нам не чужой, он тоже