Повесть о продналоге - Иван Федотович Зиборов

и снова напоминал, что с Кузьмы причитается сто двадцать пудов продналога. Сколько раз смотрел на нее, мысленно перебрасывал с места на место цифры. Ну двенадцать пудов свезти, ну двадцать один, куда бы ни шло, а то ведь сто двадцать пудиков бумажка требует. Кузьма не раз приставлял прокуренный палец к нулю, как бы пытался отпихнуть его в сторону, скреб ногтем, но он, словно многотонный камень, неподвижно оставался на своем месте.

Там, на сходке, все казалось ясным и понятным, но теперь эту ясность застила густая наволочь. «Допустим, я отвезу хлеб, — рассуждал Бородавка, — а не заявятся ли сельсоветчики? А белые вернутся?.. Скажут: мы кровь проливали, а ты тут красную сволочь хлебом подкармливал».

Кузьма вздрогнул от этой неожиданно пришедшей мысли. «Разя им что-нибудь докажешь тогда, рубанут шашкой — и голова с плеч».

Нет, решил Кузьма, надо хорошенько осмотреться, потолковать с мужиками, спешка тут ни к чему.

Он подошел к жене.

— Авдоть, ты спишь?

Авдотьиха спросонья испуганно придвинулась к стенке, отделявшей горницу от спальни, натянула на голову одеяло.

— Да не пужайся. — Кузьма присел на перины. И, несмотря на эту чисто внешнюю доверительность в голосе, по отяжелевшей, припухшей бородавке, норовившей соскочить со лба, словно там ей было неуютно и томко, по тяжелым вздохам, покашливанию, шедшему не от нездоровья, а скорее от привычки, Авдотьиха поняла: Кузьма не в духе. Ей бы следовало применить давно испытанное средство — выставить на стол бутылку первача, пусть даже без закуски, но непременно с головкой лука, заранее ошкурованной и разрезанной на две половинки, глядишь бы, и успокоился Кузьма, да вот, как на грех, бутылка была выпита.

— Ложись, Кузя, я токмо сама прилегла.

— Прилегла… — передразнил Кузьма. — Тебе хоть травушка не расти. Хлеб вот требуют сдавать.

— Что, уже приехали?

— Ну и дура, набитая дура. Да я о квитанции толкую. Что говорить с ненормальной, — безнадежно махнул он рукой.

Не откладывая на завтра, Бородавка поспешил к Илюхе Шишлову. Вышел во двор. На востоке чуть теплилась розоватая полоска рассвета, уже вовсю гомонили петухи, предвещая хороший денек.

Бородавка задержался у калитки, с минуту постоял в раздумье, оглядел двор, с раздражением посмотрел на расхристанный хомут в телеге, на Полкана, громыхавшего цепью то ли от долгой скуки, то ли с тайной надеждой заполучить кусок хлеба, перевел взгляд опять на телегу, стоявшую почему-то на середине двора, выругался: не могли убрать.

Но от этого не стало легче на душе. Что-то в ней надломилось, треснуло, и теперь Кузьма смотрел на все это богатство, стоявшее во дворе, так, будто принадлежало оно не ему одному, будто предстояло везти не только хлеб, который уже заранее, без согласия на то Кузьмы, собирались отправлять голодающему Поволжью, но и эту, почти новую, выменянную на базаре телегу, лошадей.

Он было хотел снова вернуться в дом, чтобы постебать Авдотьиху за недогляд, за этот неприбранный хомут, за повозку, но посчитал, что, пожалуй, не к добру будет его возвращение, что еще успеет дать взбучку и Авдотьихе, и сыновьям Петьке со Степкой, и Полкану за его приторно-сладкое повизгивание, за то, что не вовремя вылез из своей конуры.

Полкан снова бросился к ногам хозяина. Кузьма было занес сапог для удара, но Полкан, сообразив что к чему, безголосо юркнул в свою конуру.

Огрузший от дум Кузьма вышел за ворота.

«Значит, и Макарка не спит, — недобро посмотрел Бородавка на хату председателя сельсовета. — Хлеб наш считает. Ишь, лампу распалил».

Свет горел и по другим хатам, правда, не так ярко, как у Шорохова, люди экономили керосин, держали огонь на последнем вздохе. В иных хатах и вовсе не светилось, но, проходя мимо них, по едкому дымку самокруток, пробивавшемуся вместо света через окна и двери, Кузьма чувствовал, что и здесь не спят.

Бородавка придержал шаг у хаты Мишки Алымова. Света в ней не было, не веяло от нее хлебным духом, как от иных подворий зажиточных мужиков, но и она подавала признаки жизни: над печной трубой зависал прямой стебелек дымка. Невысокие воротца были чуточку приоткрыты, и Кузьма, воровски оглядываясь по сторонам, подкрался к калитке.

Почувствовав человека, в сарае всхрапнул Ворон: кто, мол, такой, и, убедившись, что чужой, топнул копытом.

Бородавка отпрянул от калитки. «Тоже мне богач нашелся, — Кузьма скрипнул зубами. — Посмотрим, что будешь молотить… Вряд ли придется».

Во дворе Шишловых хрумкали овсом лошади, в стороне, словно выставленные на смотрины, стояли две добротные телеги. Кузьму ожгла недобрая зависть. Ему казалось, что не дотянуться своим богатством до Шишлова, что его телеги не идут ни в какое сравнение с шишловскими. «И хлеб теперь припрятал, стервец».

Бородавка, может быть, и не пошел бы к Илье, его приход тот мог воспринять по-своему, не за честь, а как униженное добровольное признание Анненкова, что он согласен играть вторые роли в Жизлове. Ведь за спиной Шишлова стояли более хлебные десятины, чем у Кузьмы, чистокровные лошади и вот эти повозки, выставленные словно специально перед приходом Бородавки.

А с кем поговорить Кузьме, поделиться горем, не идти же к Артамону? Не тот собеседник и Макарка.

Кузьма приставил ухо к двери. Ни звука, ни шороха. Потрогал дверную ручку, опять прислушался. Постоял еще с минуту во дворе, подошел к окну. Окна были зашторены. Из приоткрытой форточки валил дым самокруток. Из горницы доносились приглушенные голоса. По ним было трудно определить, кто тут собрался.

Кузьма снова прошел во двор, стукнул легонько сапогом в дверь. Опять тихо. Громыхнул еще раз.

Скрипнула дверь.

— И кого тока домовой носит по ночам!

Шишлов медлил открывать дверь.

— Открой, Илюха.

Шишлов узнал Бородавку. Он громыхнул дверной задвижкой, провел Кузьму в горницу.

— Мы тут с мужиками о хлебе толкуем. Присаживайся.

Семилинейная лампа, подвешенная к потолку на железном крючке, задыхалась от нагара, от дыма, которым, казалось, были пропитаны не только стены, но и половицы просторной горницы.

Илюха смахнул на край стола обглоданные кости, придвинул стакан, налил самогонки.

— Дербани-ка.

Кузьма запротестовал: если наливать, так всем.

— Да мы маленько уже пропустили. Пей, чего, едрена-матрена, мнешься, как красная девка.

— А за что пить-то?

— Ясное дело, не за Макарку же.

Шишлов решил поддержать Бородавку, плеснул себе первача. Налил заодно и Кондрашке Мальцеву, который тоже присутствовал на кулацкой сходке. Звякнула посуда.

— А теперь закуси. — Шишлов придвинул Кузьме малосольный огурец, и Бородавка задвигал челюстями, стал шмыгать по нему полубеззубым ртом в надежде добраться до мякоти. Но вскоре отложил в сторону.

Ему не терпелось выложить на стол сельсоветскую бумажку, не один день