Повесть о продналоге - Иван Федотович Зиборов

— Вот, сто двадцать пудиков требуют, — бросил он квиток на стол.

Мужики потянулись к бумажке.

— Гли-ка, и у нас такие. Швыдко шевелятся.

Мужикам не думалось, что так скоро раскрутится весь этот хлебный маховик. В прошлом году волость затребовала хлеб где-то по осени, когда все было ясно, сколько его там, в амбарах, а теперь вот сразу, без предупреждения.

— Может, тут какая ошибка?

— Если б ошибка, — вздохнул Бородавка. — Сам Макарка приносил. Не сдашь, говорит, хлеб — пеняй на себя. И что же енто творится на белом свете, мужики? Лучше сгною, по ветру пущу хлеб, а им вот, дуля. — Бородавка выставил вперед руку с кукишем.

— Найдут, — злобно усмехнулся Шишлов. — Нюх на хлеб у них вострый. Читал я ихнюю газетку. Хитро сказано, комар носа не подточит: ты, мужик, свези долю, а остальным хлебом сам распоряжайся. А ведь все заберут, все-е. Ведь выдумали смычку какую-то. А что взамен дали? Керосину днем с огнем не сыщешь, за разнесчастной иголкой чуть ли не в Москву надобно ехать.

— Во-во, — поддакнул Бородавка.

Шишлов снова разлил по стаканам.

— А я все равно не отдам хлеб, — пьяно мотнул головой Кузьма. — Не отдам.

Он схватил бумажку, разорвал на две половинки, потом и их помельчил, растоптал сапогами.

Шишлов завертел шеей, словно на ней был хомут.

— Голодранец Мишка во всем виноват. Ну надо же было, едрена-матрена, заявить: первым повезу. И что творится, мужики, никакого почтения старикам нету. Молоко на губах не обсохло, а он всякими словами обзывает. Во-от до чего дожили.

— Это ты про Алымова толкуешь? — догадался Кузьма, о ком идет речь. — Проучить надобно стервеца.

— С ума сошел малый.

— Весь в папашу…

Кулаки недоумевали, что побудило Алымова сдавать последний хлеб, ведь сам гол как сокол. Кондрашка, уставившись в пол, стал подбирать порванный квиток.

— Зря ты так, Кузьма, документ все-таки.

Бородавка поднял брови.

— Сельсоветчиков жалеешь, Кондрашка? Давить их надо.

— Хлеб все равно везти придется, — вздохнул Мальцев.

Кузьма стукнул кулаком по столу.

— И ты с ними? Ну вези, вези. Таких они уважают.

Мужики не заметили, как, стукнувшись о лавку гирей, остановились ходики, как испустил дух огонек в лампадке. Николай-угодник в золоченой ризе с крестом в левой руке безучастно смотрел на мужиков. По его кресту, щекам и глазам неторопливо ползали мухи.

На дворе занимался новый день.

ГЛАВА 8

По Курской губернии отмечались

случаи бандитизма, грабежи

продовольственных складов,

поджоги…

(«Очерки истории Курской

организации КПСС».

Воронеж, Центр. — Черноземн.

кн. изд-во, 1980, с. 121).

1

Не шибко густой выросла рожь в этом году у Мишки. Была она с подгоном, вымахал здесь чертополох, увешанный блюдечками цветущей повилики.

Косить рожь Мишке редко доводилось, мать не разрешала. Бывало, ворчала:

— Это тебе не что-нибудь, а хлеб, — и отбирала крюк. — Ты вот лучше серпом попробуй, — смягчала она отказ.

Мишка недолюбливал серп. И кто только его придумал? Надо все время приседать на корточки. Рожь вырывалась из пятерни, серп ерзал в руке, не срезал, а выдергивал стебли с корнями.

Крюк — другое дело, им косить проще, за один взмах полснопа свалишь.

Не заладилось в первый день у Мишки дело на поле, выбился из сил, набил кровяные мозоли. На другой день решил пораньше сходить к Артамону.

Дед был уже в поле. Рожь у Артамона чище, без сорняков, но как и у Мишки, жиденькая, не удалась ни ростом, ни колосом.

— Не могу косить, дедунь. — Мишка чуть не плакал.

— Косить? Что жа тут сложного, наука ня хитрая, надо только приловчиться. Гляди-ка на меня.

Мишка стал присматриваться к Артамону. Дед, казалось, взмахивал нешироко, будто примерялся, насколько запустить крюк в рожь.

Потом они прошли на Мишкину полоску.

Мишка точь-в-точь повторял дедовы приемы. Чудно, срезанная рожь стоя вместе с крюком передвигалась к ряду, нехотя ложилась на стерню, недовольно шурша соломинами.

— Трошки выше бери, — учил Артамон. — Видишь, как коса по земле скребет. Вот, смотри.

Дед снова брал крюк, и он охотно нырял в хлебную массу.

— На-ка попробуй.

— Ничего туточки сложного нет. Надо только приловчиться, — повторил Мишка дедовы слова.

— Дак я об этом и толкую. Ты вот что, того, трошки передохни.

Какой там отдых! Мишке казалось, что если присядет он сейчас на стерню, уже не сладить ему с рожью, забудется дедова наука. Пот бежал по лицу, стекал за воротник. Сзади брата шли сестры.

Пришла на надел и Кузьмичиха. Она учила девчонок, как сучить перевясла, как подпоясывать ими снопы.

У бабки получалось все ловко. У Фроськи вроде снопы как снопы, но стоило взять их за пуповину, как они рассыпались.

Решили так: сестры будут делать заготовки для снопов, а Кузьмичиха займется их вязкой.

2

Вечером Алымовы все вместе чинили мешки. Собрал их Мишка в сарае, выволок во двор. Марийка с Полей сразу же начали выискивать дыры. Каждую дырку они обводили мелом, чтобы не пропустить при починке. Два мешка оказались целыми, не успели приложить мыши к ним свои зубы. Семь мешков можно подлатать. А два оказались никудышными, иструхлявились — дырка на дырке. Даже заплатки и те прохудились.

Порченые мешки дети выбрасывать не стали, могут сгодиться для заплаток. Только вот чинить нечем — в доме одна иголка, да и та с обломанным концом. Пуще собственного глаза берегла ее Наталья Евсеевна. Фроська нашла иголке и другое дело — по вечерам бодрила ею коптилку, счищала нагар.

Все, что попадало под руку, латала-перелатывала Евсеевна, сотни маленьких и больших дыр заштопала. Где же бедной иголке было выдержать? Да любая в дугу бы согнулась, а вот поди ж ты, еще служит.

Обидно Мишке. Казалось бы, чепуховая штуковина, да не обойтись без нее ни в одном доме. Копеечное вроде бы дело, а где купишь?

Мишка послал Фроську к Кузьмичихе. Он твердо знал: не откажет бабка. Сколько раз выручала из беды. В глубине души бабка лелеяла надежду, что и Алымовы не забудут ее, честь по чести похоронят, когда придет ее последний час.

Фроська не раз была в бабкиной хате. Она мало чем отличалась от их дома. Жженные до черноты чугунки, пара грубо сколоченных лавок. На одной из них следы бабкиной работы: крест-накрест приколоченные дощечки не оструганы, выступали за ножки, неуверенно поддерживая ее равновесие. Ветхая и убогая хата была чем-то похожа на свою