Повесть о продналоге - Иван Федотович Зиборов

— Енто бряхня, — отмахнулся Бородавка. — Намалевали, чтоб нас, мужиков, разжалобить, а мы тут рты разинули, на картину глядючи.

Макар Васильевич поискал глазами крикуна, рубанул воздух рукой.

— Ты хотел высказаться, Кузьма? Выходи на трибуну.

— Мне и здеся хорошо без ентих трибун. Ты ишшо сам, Макар, хлеб не сдал, а требуешь с других.

— А ему и сдавать нечего, — ухмыльнулся Илюха Шишлов. — Ему, вишь ли, некогда было. Другие, едрена-матрена, пахали, а он командовал.

Антон Круглов побагровел:

— Макар Васильич кровь проливал на фронте, а вы тут мироедничали. Товарищи, да что же мы контрру слушаем, давайте говорить о деле.

Поднялся Николаев. Он понимал, что достаточно бросить еще одно необдуманное слово, и мужики уйдут от разговора. Петр Михайлович чувствовал, что этого как раз и добиваются кулаки.

— Вот мальчонка тут выступал. Хорошо говорил, по-большевистски. Да, да, по-большевистски. Даже дите понимает, в какую беду попали голодающие. А вы — люди взрослые, тем более должны понять это. Одна у нас страна, одна боль. Сегодня вы им, завтра — они вам.

По лицам мужиков было видно, что слова Николаева жизловцы начисто не отвергают, но и не горят желанием вот так, сразу, расставаться со своим добром в пользу далеких и совсем не знакомых им людей.

— Ладно, дай срок подумать. Утро вечера мудренее.

— А что думать! — крикнул Антон Круглов. — Записывайте и меня.

— И меня, Макар Васильич, запиши, — несмело протиснулся к трибуне дед Артамон.

Накричавшись до хрипоты, расходились мужики и бабы по домам за полночь. Луна смотрела ясно, будто старалась высветить потаенные их мысли. Жизловцы скрывались за своими калитками, наглухо закрывали двери, но и за этими дверями никому не было покоя.

Мишка долго не смыкал глаз. Он по-мужичьи прикидывал, сколько хлеба намолотит, как доставит его в Курск.

Мальчишка закинул за голову руки и, глядя в темноту, представил, как не спят теперь не только жизловские мужики, но и в соседнем Кононыхине, в Курске, в Москве и Петрограде, во всей стране, перелопачивая мысли о хлебе. Он встал, подошел к окну, долго стоял, глядя на затихшую улицу, пока не застыли ноги на земляном полу.

Первой завозилась в кровати Поля. Она потерла кулачком глаза, повернулась на левый бок, чему-то улыбнулась. Мишка отогнал мух от ее припухших щек, прилег рядом.

На Фроськиной руке, словно птенчик под крылышком матери, посапывала Марийка. Так, бывало, делала и мать: раскинет руки, а девчонки льнут к ней головенками.

О хлебе Мишка расскажет сестрам утром. Согласятся ли? Конечно, Мишка — хозяин, но голод не тетка. Вдруг скажут: «А что сами есть будем?» Как же им попроще растолковать? Может, и не нужно с ними советоваться? Но другой, внутренний, голос сопротивлялся, протестовал: «Как это не надо, разве это только твой хлеб?»

— Пора вставать. — Мишка тронул за нос Фроську. Та чему-то улыбнулась, открыла глаза.

— А мы ждали, ждали тебя. Все жданки поели.

Проснулись Поля с Марийкой.

— Я с вами поговорить хотел. Хлеб вот решил сдать.

— Куда сдавать? — удивилась Фроська.

Поля пока не вступала в разговор. Свесив с кровати ноги, она продолжала спросонья тереть глаза.

Марийка удивилась: хлеб еще не обмолочен, а брат уже собирается его куда-то-везти.

Упиралась и Фроська.

— Самим есть нечего.

— Да у нас картошки вон сколько, на целую зиму хватит. Чечевицу обмолотим, мамалыгу варить будем. Мамалыга с молоком вкусная-превкусная.

— Хлеб все равно лучше, — не согласилась Фроська.

— Я вам сейчас все объясню. Вы видели плакат на сельсовете?

— Ну, видели, — подтвердила Поля. — Страшный такой.

— Этот мальчик просит хлеба. Он умирает. Умирают девочки, вот такие, как вы. Тыщи умирают с голода в Поволжье. Даже в Москве хлеба не хватает.

Марийке непонятно, зачем везти хлеб, почему они там сами не сеют.

— Вот беспонятные! Хлеб-то они посеяли, да не вырос он без дождя. Росточки проклюнулись, а дальше расти не стали. Не хватило сил.

— Ну так пусть едят крапиву. Пускай крапивные лепешки пекут, как мы.

— А у них и крапивы нету.

— Куда же она подевалась?

— Тоже погорела.

Мишка старался разжалобить сестер, приводил новые доводы. И девчонки заколебались.

— Давайте туда письмо напишем, пускай к нам приезжают.

Фроськина мысль всем понравилась.

— Мы им крапиву поможем рвать, молока нальем, — добавила Марийка.

— Писать не будем. Кому писать-то? Вместо письма мы лучше побыстрее хлеб отправим.

— А себе оставим? — спросила Фроська.

— Конечно, оставим, — заверил Мишка.

— Ну тогда ладно уж…

За окном кто-то тпрукнул. Фроська выбежала на крыльцо, за ней Поля. Марийка выглянула в окно. На крыльцо поднимался незнакомый дядька с портфелем, рядом с ним шел председатель сельсовета.

— Здравствуйте, хозяюшки. А где брат?

— Тута он, в хате, — растерялась Фроська.

Дверь открыл Макар Васильевич.

— Можно войти, Михаил Федорович?

— Заходите.

Они по очереди поздоровались с Мишкой.

— Садитесь. — Мишка убрал со скамейки ведро, усадил гостей. Сам он не садился. Раньше, когда к ним приезжали знакомые люди, мать выпроваживала Мишку и сестер на улицу, не любила, чтобы при детях велись разговоры. Ребята не смели и за стол садиться без ее разрешения.

Вот и сейчас сестры не по своей охоте вышли на улицу: пока в доме не нарушались заведенные матерью порядки, так уже исстари повелось на деревне.

Мишка остался с гостями один.

— Ну что, Миш, завтрак готов? — нарушил молчание Макар Васильевич, заглядывая в печь.

— Еще не растапливали. Да я вас молоком угощу.

Николаев придержал Мишку за руку:

— Макар Васильевич пошутил. Не голодные мы, из-за стола только.

Петр Михайлович оглядел хату, посмотрел на печь, занимавшую добрую ее половину. В запечье теснилась старая деревянная кровать с единственной подушкой. Из-под рогожи желтела солома. Опершись о подоконник, доживал свой век скособоченный стол. Одна ножка у него было короче других, подопрела, иструхлявилась. Да и лавка, на которой сидели Николаев с Дороховым, поскрипывала, и Петру Михайловичу пришлось встать. Тут же у печки, на грубо сколоченной скамейке, стояли два пустых чугунка.

— Вот хлеб решил сдавать, а сам с чем останешься, голова? — тяжело вздохнул Николаев.

— Я все подсчитал. Пудов шестьдесят — семьдесят намолочу, тридцать четыре уйдут в счет продналога и семссуды. Так? Двадцать разойдутся на семена. Пудов десять останется себе.

— Не хватит до новины, — усомнился Николаев.

— А кто ж одним хлебом живет? Картошка вон растет, молоко будет. А там, вы сами говорили, тридцать миллионов голодают.

Николаев потянулся к портфелю.

— Тут у меня книжечки есть. Почитай сам, беднякам расскажи. В них как раз о продналоге пишется.

Обращаясь к Шорохову, Петр Михайлович попросил его подсобить Михаилу с лошадью.

— А мы