Повесть о продналоге - Иван Федотович Зиборов

сходке Кондрашка свой квиток не показал. И это наводило Кузьму на подозрения. Не снизил ли ему Макарка продналог? А что, все может быть. Теперь, стервец, магарыч поставил. Умаслил.

Кузьму томила жажда. Он выпил кружку воды, потом еще одну. Но не залил ею жар в груди.

Возможно, все бы пошло по-другому, если бы не выступление этого Алымова на сходке. Вон он куда хватил: «Мой отец не разбойник, а революционер». Поджигатель — вот кто. Надо же, на самого фон Рамма руку поднял! И этот гаденыш весь в отца. Вовремя схватили родителя, а то бы сколько мог напакостить

Кузьма остановился посреди горницы. Надо что-то делать. Немедленно.

Он вышел на подворье. Огляделся. Тявкнул Полкан.

— Цыц, проклятый, — скрипнул зубами Кузьма.

И опять тихо. Бородавка пересек улицу и направился к Стешкиной балке. Балка была глубокая, глухая. Кузьма решил идти по ее днищу, там, по ее середине, петляла узкая тропинка. Тропинка в опояске крапивы и чернобыльника юлила между кустами верб, густо обсыпавших Кузьму каплями росы. Он отводил в сторону ветви, но их было так много, что они дерябали по сапогам и лицу, словно пытались остановить. Бородавкины штаны вскоре стали мокрыми от росы, но он, не обращая на них внимания, все шел и шел.

Кусты стали реже, больше попадалось меж них прогалов. В конце балки посвободнело, посветлело.

К жнивью он решил подойти со стороны леса, так безопаснее, если кто встретится. Но Кузьма найдет, что сказать. Там, куда он сейчас смотрел, не было ничего подозрительного. Невдалеке сипел лес, где-тo в его чащобе ухал филин.

Кузьма остановился передохнуть. Он уже было хотел свернуть самокрутку, потянулся к кисету, как заметил на жнивье какое-то шевелящееся существо. Посмотрел получше. Странно, по полю медленно передвигалось что-то похожее на копну. Кузьма присел на корточки. Загадочное существо находилось как раз на Мишкином наделе. Может, волк? Крадучись, Кузьма прошел еще несколько шагов. «Да это же лошадь. Во, стервец, караулить стал. А где же он сам?».

Прячась за копны, Кузьма стал медленно приближаться к лошади. Пройдя метров десять, приседал на корточки, полз дальше.

Мерин, почувствовал человека, поднял морду, фыркнул.

Свернувшись калачиком, так и не досчитав звезды, Мишка сладко похрапывал. Зипун сполз с его плеч, у изголовья валялся картуз. В вытянутой руке зажаты колоски.

Бородавка хищно склонился над мальчишкой. «Спишь, змееныш. Сейчас тебе жарко станет».

Кузьма решил поджечь крайнюю копну. Огонь по стерне, прикинул он, быстро перекинется и на соседние.

Бородавка торопливо выхватил пук ржи из снопа, достал спички. Первая не зажглась — дрожали руки. Сломалась и вторая. Только с третьей попытки поджег он хлеб. Огонь вначале неохотно забирался внутрь снопов, потом, почувствовав вкус соломин, запрыгал, захрустел, пожирая пересохшую рожь. Но Кузьма уже не видел этого. Он бежал в сторону Стешкиной балки, тяжело дыша, рванул ворот рубахи. Успеть бы домой, пока в деревне не заметили огонь.

7

Мишке снилось, что он идет по раскаленной пустыне, и больно ему ступить ногами на горячий песок. Он дышал жаром в лицо. Руки стали нестерпимо тяжелыми, он задыхался.

И тут он проснулся, вскочил, ошалело посмотрел по сторонам. Горели не только сноп, подложенный под голову зипун, но и крайняя копна, та самая, что наметили они с Кузьмичихой молотить завтра.

Мишка принялся яростно топтать зипун. Картузом сбивал пламя с горящего снопа, потом кинулся к копне, охваченной огнем, хватал факелы снопов, обжигая руки и грудь, старался отделить еще не тронутые крестцы. Солома трещала словно порох, высоко в небо поднимались искры.

Мишке удалось спасти лишь часть копны. Он стоял, размазывал слезы, задыхаясь от боли и страха. Наконец, опомнившись, поискал глазами коня. Ворон пасся у самой дороги.

Мишка бегом бросился к мерину, вскочил к нему на спину, стукнул пятками по бокам. Мерин, будто поняв намерения хозяина, сразу пустился в галоп.

Мишка остановил Ворона возле хаты деда Артамона, скатился на землю. Не чувствуя боли в обожженных руках, изо всех сил постучал в переплет оконной рамы. И когда на крыльцо в одном исподнем вышел хозяин, Мишка только и мог выдавить из себя:

— Там хлеб сожгли.

Во двор выбежала бабка Ефросинья. Вскоре замельтешили по дворам женские платки. По улице неслись мужики верхами.

Мишка повернул Ворона опять в поле. Там уже мужики обследовали ток, осматривали выеденные огнем куртинки жнивья. Разбрелись по полю, толпились у копен.

— Уж не палил ли он тут костер? — предположил Фома-объездчик. — По ночам ведь холодно.

— Точно, — согласился Илюха Шишлов. — Вот тут, едрена-матрена, и палил.

Илюха присел на корточки, стал разгребать пепел на том самом месте, где Мишка недавно спал.

— Так он и наш хлеб мог сжечь. Вот это да-а, мужики. Харю ему не жалко своротить. Теперь, может, успокоится, не будет баламутить народ. А то ведь, паршивец, заладил одно: повезу хлеб.

Мужики запереглядывались. Они увидели, как на телеге мчались Антон Круглов с дедом Артамоном. От мерина валил пар.

Тпрукнув, Антон остановил коня. Осмотрел место пожара.

— Анненкова это работа, — предположил избач. — Больше некому.

— Брось баламутить народ, — выступил вперед Шишлов. — Может, ты сам поджег, а на других сваливаешь.

— Молчи уж, контрра. И ты заодно с Бородавкой…

— Пущай Михаил сам расскажет, — вставил слово дед Артамон, разглаживая сивую бороду.

Мишка стоял, окруженный толпой мужиков, и плакал:

— Ничего я не видел и костер не палил.

Долго кричали мужики на Мишкином наделе. Разъехались не скоро.

Мишку встретила во дворе плачущая Кузьмичиха. На шее брата повисли сестры.

— Живехонек, горе ты мое. — Кузьмичиха перевязала обожженную руку мальчишки. — Да что же за лиходей выискался на сиротский хлеб-то? — Бабка, причитая, завела Мишку в хату, осмотрела обожженные руки и ноги, помогла умыться, уложила в постель.

Сестры не отходили от кровати:

— Где ты так обжегся, Миш?

— Хлеб наш кто-то хотел спалить. А я тушил.

— Копну сегодня ночью сожгли, — сказала им бабка. — Малый чуть сам не сгорел, вон руки как опалил.

Кузьмичиха возилась со своими пузырьками, на столе лежали какие-то коренья, пучки травы. Из открытого чугунка валил пар. Бабка клала в посудину коренья и нашептывала молитву.

Сестры трогали подпаленные волосы брата, с удивлением смотрели на перевязанные руки. Поля заплакала:

— Что же нам тепеля делать?

— А ну, хватит реветь, — отогнала бабка от постели девчонок.

— А не умрет наш Миша?

— Ничего, будет живой.

Девчонки опять подошли к кровати.

— Ну-ка, марш отсюда, — озлилась бабка. — Пусть отдохнет малый.

Сестры с доверием смотрели на Кузьмичиху, на ее пузырьки.

Девчонки вертелись около бабки, вдыхали аромат трав,