Повесть о продналоге - Иван Федотович Зиборов

Бабка рассаживала гостей. Свет выхватывал из темноты изможденные лица старика и женщины. Такими были и ребятишки. Большеголовый мальчик с синими усохшими губами равнодушно глядел на огонь, и глаза его будто были затянуты тусклой занавеской, через которую, казалось, не просачивался внутренний свет. Ребенок, что был на руках у женщины, не переставал хныкать.

Мишка бросился к печке, вытащил из нее чугунок с еще теплым супом, волнуясь, налил в миски. Положил деревянные ложки. Бабка тем временем сходила в погреб за молоком.

— Ешьте, чем богаты, тем и рады. Не прогневайтесь. — Бабке не терпелось поговорить с астраханцами. — Далеко-то отсюда ваша деревня?

— Второй месяц бредем, — рассказывал старик. — Есть было нечего, вот и пошли по Руси-матушке. Засуха все выжгла начисто. Колодцы и те повысыхали.

Кузьмичиха время от времени крестилась, вздыхала.

— Одного мы похоронили, девятый годик шел, — всхлипнула женщина.

— Вы ешьте, ешьте. — Мишка подвинул миску мальчику, но тот вопросительно смотрел на мать. Она ласково погладила его по голове. — Ешь, сынок, смотри только понемножку.

Старик ел неторопливо, не ронял ни капли, подставлял под ложку ладонь.

Женщина дала немного молока малышу. Он расплакался, требуя еще, но мать теперь дала ему пустую кружку, и тот сосал ее края, удивленно заглядывая внутрь.

Мишка налил еще кружку молока, но женщина тут же отодвинула.

— Нельзя ему много. Мы четвертые сутки не евши. И тебе, Костя, хватит.

Мальчик нехотя положил ложку.

— Меня Тихоном Иванычем кличут, — неожиданно сказал старик. — А по фамилии я Чуднов. А это моя невестка, Пелагея Васильевна.

— А как же мальчика зовут? — спросила бабка.

— Константином, — вздохнул старик.

Кузьмичиха тоже печально вздохнула, поправила платок, подсела поближе к астраханцам. Полураскрыв рот, осмысливала услышанное. Надо же, колодцы у них повысыхали.

Что она знала о Поволжье? Впервые о том далеком крае услышала бабка на сходке от Николаева. Кое-что читал и рассказывал ей Мишка. И сейчас бабка пыталась представить раскаленное солнце над выжженной землей, толпы людей, медленно бредущих по пыльным дорогам и просящих подаяние, холмики земли, а под ними наскоро закопанные без гробов покойники.

И Мишке казалось чудом, что они все же дошли сюда, пересилив невзгоды, немощь, боль, потерю близкого им человека. И это чужое горе привело его в трепет. Его вчерашние представления о Поволжье, о людях, там живущих, будто молнией высвечивались страшным рассказом Чуднова и Пелагеи.

Все смешалось в Мишкиной душе: горе и в то же время радость встречи вот с этими изголодавшимися людьми. Но ведь их тысячи, сотни тысяч, которых поджидает смерть на дорогах. Ни с кем она не считается, ни со стариками, ни с детьми, их она валит в первую очередь. И никто пока ее не может остановить.

— А вы, стало быть, вдвоем живете? — Чуднов смотрел то на Мишку, то на Кузьмичиху.

— Да нет, сестры у меня еще есть. На сеновале спят. А бабушка тоже сирота, не с кем ей было жить, вот и забрал к себе.

Кузьмичиха заулыбалась.

— Так и живем. Хоть и никто я ему, а бабку не обижает. Как родные мы. Только бы здоровья дал бог. Девок на ноги помогла бы поднять.

— Хлеб мы уже обмолотили, — рассказывал Мишка астраханцам. — Вот везти собираюсь в счет продналога.

— Много ж намолотил?

— Да пудов шестьдесят.

— Ну, а сколько с тебя причитается?

— Тридцать четыре пуда.

— Порядошно.

— А что ж у вас, землица родит? — спросил у Чуднова Мишка.

— В хорошие годы по двадцать пудов с десятины брали. Богатое село было. Да голод все выкосил, — погрустнел Тихон Иванович.

— А церковь в вашем селе есть? — полюбопытствовала Кузьмичиха.

— Есть, но уже как с полгода закрыта.

— Значит, и помолиться негде?

— А кому молиться? Народу полегло от голода ой-ой сколько. Поп и тот помер.

— И неужели господь бог страданий людских не видит? А как же ребятенка вашего звали, что в дороге помер?

— Олечкой.

Бабка смахнула пальцем слезу.

— За что же такое наказание людям? Детка ты, детка, не успела на свет появиться и уже в земле сырой.

Мишка беспокойно заерзал на скамейке.

— А богатеи у вас есть?

— Кулаки, что ли?

— Да, да, — кивнул Мишка.

— Есть. А где их нет? За кусок хлеба готовы горло перегрызть. Попили нашей кровушки ой-ёй-ёй сколько. А потом и пить не с кого стало. Поразбежались кто куда.

Старик опять закашлял, перевел взгляд на Кузьмичиху.

— Ты вот, бабушка, говоришь, бог. Нету его. Как хошь меня суди. Не-е-ту. Разве это по-божески, когда кулак собаку пускает на голодного?

Кузьмичиха перекрестилась.

— Что жисть с людьми делает!..

— Наши тоже ничуть не лучше, — поддержал разговор Мишка. — Многие на меня тут косятся. Даже хлеб пытались сжечь. Один Бородавка чего стоит. Он не только собаку с цепи спустит. Через семь хат от нас живет. Видели небось, какие у него хоромины?

— Четырнадцать десятин земли имеет, — вставила бабка, воспользовавшись паузой. — И все ему мало, к чужому руки тянет.

— Шишлов не лучше, — добавил Мишка.

— Все они одного поля ягодки. Чуть не сожгли малого. Травами отходила.

— Что ж, кто-нибудь уже отвез хлеб? — поинтересовался Чуднов.

— Не, пока я один собираюсь.

— Чего же они выжидают?

— Опосля, говорят, повезем.

Старик ничего не ответил, о чем-то думал. Молчала и Пелагея. На ее руках тихо посапывал мальчонка. Положив голову на стол, сладко спал Костик.

Мишка принес из сарая охапку сена, расстелил по земляному полу, зипун постелил.

Как на перине будут спать астраханцы. Тут останется Пелагея Васильевна со своими сынками, а Тихон Иванович на сеновал пойдет.

Они пошли в сарай. Мишка растолкал спавшую Белку: корова загородила проход к сеновалу, не перелезать же через нее.

— Значит, корову держишь? — осведомился Чуднов.

— А как же, без нее нельзя. Не выжили б, если бы не она.

— Не колется?

— Не, кто же колоку будет держать. Девок насмерть перепугает.

Наконец встала Белка. Мишка подставил лестницу, сам сначала по ней забрался, чтобы дорогу деду показать, руку ему протянул.

— Тут мои девки. — Алымов кивнул на спящих Фроську, Марийку и Полю. — Ишь разметались.

Девчат Чуднов не увидел. Скрытые темнотой, они угадывались лишь по ровному дыханию да по сладкому посапыванию. Старик и Мишка улеглись рядом с девчонками. Пахло подмаренником, чебрецом, луговой кашкой и земляникой.

— Фу ты, голова закружилась. — Чуднов приложил руку ко лбу, помаленьку привыкая к аромату разнотравья. — Сам косил?

— Сам. Ну и девки маленько подсобили.

— А у нас верблюдов разводят. Видел верблюдов?

— На картинках тока. А так не. Чем же они питаются?

— Колючками всякими, полынью, ветки деревьев любят. На что уж выносливые, — погрустнел Чуднов, — а, как люди,