Повесть о продналоге - Иван Федотович Зиборов

Мишка подал бабке огурец.

— Да зубов нетути у меня, вы сами ешьте.

На четвертый день на ток Алымовых пришли Макар Васильевич с Антоном Кругловым. В руках Шорохова был цеп, у Антона — вилы.

— Вот и помощники к нам, — улыбнулась Кузьмичиха. Повеселел и Мишка.

— А рожь у тебя ничего, — похвалил Макар Васильевич.

Мишка загордился. И впрямь хороша. Вот бы мать с отцом порадовались. Был бы хлеб тогда весной, глядишь, мать еще бы пожила.

Макар Васильевич с Антоном наносили снопов, разложили их по току, а Кузьмичиха, Мишка и Фроська ушли складывать солому.

Макар Васильевич и Антон стали друг против друга, бойко замахали цепами. Под их ударами снопы пружинили, вымолоченные зерна весело мельтешили перед глазами.

Последние снопы домолотили они уже перед вечером. Рожь решили провеять тут же, на ветерке. Чистое зерно ссыпали в мешки. В отдельную кучку собрали мякину. Пригодится зимой Белке. Да и Ворон не откажется.

Погрузив зерно, тронулись в обратную дорогу. Шли пешком. Мишка с гордостью посматривал на мешки, поправлял их, с другой стороны, за угол верхнего мешка держалась Кузьмичиха. А Фроська сидела наверху, то и дело оглядывалась назад: не свалился бы груз.

Ворон охотно тянул воз, словно и он понимал вес сиротского хлеба.

Макар Васильевич с Антоном помогли разгрузить телегу, ссыпать зерно в закромок. Попрощавшись, разошлись по домам.

Мишка свел Ворона к Обмети, решил попоить. С ним увязались Марийка с Полей. Кузьмичиха осталась дома: притомилась, легла на лавку и задремала.

— Много ж намолотили? — поинтересовалась Марийка.

Мишка такой вопрос ожидал. Что отвечать сестренке? Сказать, что ей теперь нечего и рассчитывать на новую кофту к школе, — обидится. Но, как ни крути, как ни верти, а придется. Уже ясно, что выделить на продажу зерно для покупки обновок девчонкам, как мыслил раньше, не из чего. Тут уж приходится думать о другом: чем с государством рассчитываться? Вряд ли зерна хватит. Еще дорогой, когда везли хлеб с поля, и так и эдак прикидывал, но не сходились у Мишки концы с концами. О семенах, чтобы пустить их в расход, нечего и думать. Остаются те пудов пять-шесть, которые он собирался отложить себе на пропитание. А самому с чем оставаться? Сколько же голодовать? Возможно, пуда два и останется от продналога, но это очень мало, до зимы, как ни растягивай, не хватит.

Эх, если бы не пожар! Как бы пригодились эти пять-шесть пудов, что сгорели в огне.

Мишка присел на траву, посадил на колени Полю. Марийка заглянула Мишке в глаза.

— Так много ж намолотили? — повторила она свой вопрос.

Мишка отвел взгляд.

— Маловато. Что делать, и сам не знаю. Придется в сельсовет завтра идти. Попрошу, чтоб продналог сбавили. Макар Васильевич как-то мне говорил: приходи, мол.

Поля с Марийкой понимающе смотрели на брата: Мишке надо идти в сельсовет.

На том и порешили.

ГЛАВА 9

Неурожай, постигший Поволжье…

особенно чувствительно отозвался на

подростках из рабочих и крестьян.

Голодная смерть косит молодые ростки

будущего коммунистического общества.

(Из письма уфимца Кузнецова,

опубликованного в губернской

молодежной газете «Голос

рабоче-крестьянской молодежи»

5 марта 1922 г.).

1

Был поздний вечерний час, когда жизловцы, сморенные молотьбой хлеба, ложились спать. Ложились кто где: на гумнах, у стожков сена, в распахнутых настежь сараях. Редко кто оставался в хатах.

А тут, на воле, не жарко. Свежий, остуженный в росистых излучинах Обмети ветерок шастал по садам и огородам, сбивал червивые яблоки, проносился через распахнутые калитки куда-то в поле. Потом снова наведывался. Но к утру и он, наконец угомонившись, исчезал на час-другой. Тихо, благодать.

К Алымовым постучали. Робко, так, чтобы разбудить не всех сразу, а кого-то одного, самого чуткого. Пришедшим, верно, хотелось, чтобы на стук вышла хозяйка, с ней легче договориться.

Десятки раз приходилось им стучаться за эти полтора месяца, пока они брели от Волги до этих мест. По-разному открывали им двери. Обычно хозяин долго возился с дверным засовом, раздумывая, окликал: кто там? Вот и сейчас, стоя у порога, они ожидали оклика. Но не было ни звука.

Постучали еще раз. Теперь стук был громче, требовательнее.

Кузьмичихе подумалось, что ребятишки просятся в дом. Ну конечно же они, кому еще. Озябли теперь на сеновале. Бабка поднялась с лавки.

— Счас, счас, родимые. Иду-у.

Громыхнув задвижкой, открыла дверь, но тут же растерянно отступила в глубину сеней. На пороге стояли незнакомые люди.

— Пустите переночевать, — задребезжал старческий голос.

Кузьмичиха со страхом смотрела на пришельцев.

— Хозяев нетути дома, — замялась бабка.

— Ну, тады извините. — Старик первым направился к калитке. За ним потянулась женщина с ребенком.

— Господи Исусе. — Не выпуская из рук дверную ручку, поборов наполовину робость, Кузьмичиха высунулась наружу, полюбопытствовала: — А вы чьи будете?

— Из Астраханской губернии.

До Кузьмичихи донесся плач ребенка, ласковые уговоры женщины. «Аа-аа-аа», — качала она малыша. Казалось, ребенку не хватало сил, чтобы наплакаться, накричаться вволю.

— Постойте, — остановила Кузьмичиха. — Я хозяина счас позову. — Бабка поспешила в сарай. Тихонько, чтобы не разбудить девчонок, позвала Мишку: — Вставай, внучек. К нам ночевать просятся. Говорят, что из какой-то Астрахани. Наверно, дальние. Может, пустим, а?

Ничего не понимая, Мишка соскочил с сеновала.

— Здравствуй, сынок. — К Мишке подошел старик. Рядом с ним Алымов разглядел женщину с мальцом на руках. Второй ребенок стоял с ней рядом, держался за юбку. — Астраханские мы, с Волги, — повторил старик. — Может, слышали?

Его голос был медлительный, тягучий, с хрипотцой. Изъязвленный кашлем, звучал он глухо и потерянно.

Где же эта Астрахань, попытался припомнить Мишка. Нет, не вспомнил. Да и когда было об этом думать, надо отвечать что-то старику.

И, чтобы заполнить затянувшуюся паузу, старик поинтересовался, где Мишкины отец и мать.

— Померли мамка с папкой. Одни вот остались.

Только сейчас в Мишкином сознании обрело смысл протянутое с хрипотцой стариком «Мы с Волги». Ему вдруг стало стыдно и больно за плач ребенка, неловкое топтание женщины.

Мишка спохватился:

— Да что же мы стоим. Пойдемте в хату.

Старик раздумывал. Видно, пропала охота идти к сиротам, и он, для порядка поблагодарив Мишку за приглашение, сказал, что попросятся переночевать в другом месте.

— Пойдемте, пойдемте, — поддержала Мишку Кузьмичиха. — Да что мы, нелюди, что ли! Найдется место, в тесноте, да не в обиде.

Взяв за руку мальчонку, Мишка повел его в хату. Следом шла женщина с ребенком на руках. Последним вошел старик.

Зажгли коптилку.