Мемуары Питера Генри Брюса, эсквайра, офицера, служившего в Пруссии, России и Великобритании - Питер Генри Брюс

приказ отца сопровождать его. Но царевич предпочел не подчиниться, а скрыться. Не сказав никому ни слова, он бежал. По всей Европе были разосланы агенты, чтобы найти царевича, и наконец он был обнаружен в Неаполе гвардейским капитаном Румянцевым. Капитан сообщил графу Толстому, нашему послу в Вене, что нашел царевича. Граф отправился к царевичу в Неаполь, уговорами заставил его вернуться в Москву и отдаться на милость родителя, убедив, что ни один европейский правитель не рискнет вызвать возмущение царя протекцией царевичу» (с. 185–186).

Нет сомнения, что Брюс мог узнать и знал драматическую историю поисков и возвращения царевича куда подробнее, чем ее описал. Было широко известно в тех кругах, в которых находился Брюс, о том, что Алексей бежал к императору Священной Римской империи, своему свойственнику. Брюс положился на свою память относительно статуса Толстого, но тот не был послом в Вене. Что до остальных обстоятельств, то он просто не счел нужным в них углубляться, для него важнее было другое. Посвятив зловещей истории Алексея Петровича один абзац, он непринужденно переходит к собственным делам: «Мои друзья в Берлине к этому времени обеспечили мне роту в полку генерала Герсдорфа прусской армии, но для этого требовалось получить разрешение оставить русскую службу» (с. 186).

Особенность записок Брюса с его пляшущей хронологией и стремительностью повествования заключается еще и в том, что он время от времени уснащает свой рассказ локальными сюжетами, не связанными напрямую с предшествующими событиями.

Например, вне всякой связи с предыдущим, Брюс свободно переходит к важному, но совершенно иному аспекту происходящего и вставляет в повествование сюжетно автономную новеллу: «Приказы и распоряжения царя были связаны с различными попытками найти северный проход в Ост-Индию для судов из Архангельска. Но идея оказалась нереализуемой из-за огромных глыб льда, плававших, словно острова, по тем морям. Еще до отъезда в Германию царь отправил с подарками одного господина, хорошо знавшего математику, в качестве своего посланца к нескольким северным татарским правителям, чтобы он выяснил, есть ли по северу Татарии продолжение моря до пределов Китая» (с. 188).

Мы не знаем, читал ли Брюс сочинение Перри, изданное за три десятка лет до того, как он сам принялся за свои записки, но у капитана-моряка мы встречаем следующий текст: «Я сам не раз слышал, как царь выражал намерение послать людей с целью снять верную карту страны, как только наступит мир и он будет иметь досуг заняться этим исследованием, чтобы определить, есть ли возможность кораблям проходить мимо Новой Земли в Татарское море на востоке от реки Обь, где можно было бы строить корабли для отправления к берегам Китая и проч.»[45].

Продолжим цитату Брюса: «Господин сей вернулся и доложил царю о весьма дружелюбном приеме и исключительной любезности многих татарских правителей, которые ради безопасности провожали его меж собою от одного к другому, пока он не добрался до 70 градусов северной широты в провинцию под названием Якутия на реке Лене, которая несет свои воды в Замерзшее море на 80-м градусе рядом с островом Тазата. Правитель той земли не принял царских подношений и не разрешил этому господину спуститься вниз по реке; более того, пригрозил, что если он не вернется откуда пришел, то его порубят на куски вместе с товарищами. Так завершилось это путешествие и вместе с ним открытия. Господин же тот вернулся восвояси. Он начертил очень подробную карту нескольких татарских царств, через которые прошел, с тщательным описанием земель и их обитателей, гораздо более полным, чем все, что было до сих пор известно о тех диких местах. Карту и прочие документы он преподнес царю» (с. 188).

Дело не в том, чтобы идентифицировать этого господина, знатока математики, необходимой для профессионального картографирования, с кем-либо из ученых-путешественников, реально исследовавших в этот период северную часть Западной и Восточной Сибири. Нам важны, во-первых, характер сообщений того и другого капитана и, главное, совпадение сути этих сообщений, свидетельствующих о тенденции – упрямой мечте Петра о прорыве в Азию, а во-вторых, выразительная характеристика принципов, на которых строил Брюс свои записки.

Сведения, зафиксированные капитаном Перри, имеют непосредственное отношение к реальности. Он был офицером английского флота, командовавшим боевым кораблем, человеком с профессионально критическим мышлением. Жизненный опыт капитана Брюса был совсем иного рода, отсюда его доверчивость, если не наивность, когда речь идет о сведениях этнографического и географического характера.

Разумеется, все эти сказки о грозном татарском царе, который властвует над таинственной Якутией, Брюс не выдумал. Он поверил чьему-то рассказу. Дело в том, что к этому времени Якутия была уже освоена казаками-землепроходцами и государевыми людьми. Уже стоял на Лене Якутск. История с владыкой, который грозил разрубить в куски царского посланца, скорее всего, была искаженным воспоминанием о восстаниях якутов – в XVII веке их было семь, последнее в 1680-х гг. Все они были свирепо подавлены.

Эта короткая история важна для нас не еще одним подтверждением доверчивости Брюса, когда речь шла о сферах ему незнакомых, а тем, что и он, и Перри точно улавливали направление имперской политики Петра.

Оба капитана сразу после рассказа о попытках исследования Русского Севера как возможного пути к Китаю переходят к рассказу об остром интересе Петра к юго-восточному направлению – Каспийскому морю.

Брюс очень подробно, в отличие от северного сюжета, рассказывает об экспедиции князя Александра Бековича-Черкасского в Хиву, которая готовилась как раз в это время (1715–1716) и трагически завершилась в 1717 г.

1715 г. был последним годом пребывания Перри в России. Руководя в свое время работами в Таганроге, он вполне мог быть наслышан о каспийских делах, которыми Петр занимался уже много лет с разной степенью интенсивности.

И у того, и у другого капитана на восток от Каспия лежит Великая, или Узбекская, Татария. Подробность рассказа в этом случае закономерна: Брюс, участник Персидского похода, плававший по Каспию и знавший тяжелые особенности восточного берега, по которому и шел князь Александр Бекович, мог живо представить себе обстоятельства трагедии. Он довольно верно в общих чертах, хотя и с большими конкретными искажениями рассказывает об этом походе. Искажения в этом случае понятны. В Москве и Петербурге, в том числе и в военных кругах, вплоть до самого царя, весьма приблизительно представляли себе случившееся[46]. Удивляют только сведения, которые Брюс получил от кого-то относительно происхождения Бековича. Он пишет, что князь – «единственный сын князя Иберии и Мингрелии Арчила, который попал в немилость к их персидскому суверену за отказ отдать ему свою жену (мать этого князя). Поэтому князю пришлось бежать из страны и искать покровительства царя. <…>. Этот князь [Александр Бекович] женился на княжне из дома Голицыных, красивейшей женщине во всей России. Эта дама, направляясь к мужу, к несчастью, утонула в Волге по дороге в Астрахань» (с. 191).