Семь причин влюбиться в мужа - Татьяна Геннадьевна Абалова

Глава 8. Злая насмешка судьбы

Прошло время. Тео повзрослел, перестал вести себя дерзко. Военная служба дисциплинировала принца, он стремительно продвигался вверх по карьерной лестнице, что соответствовало задумке короля, пожелавшего, чтобы в адмиралтействе забыли, чей Теодор сын. Казалось, что мир в правящей семье установлен, можно не вспоминать о распрях и несправедливых упреках, однако… однако вмешалась судьба. Ее злая усмешка разрушила все то, что создавалось с таким трудом.

– Как, как король Тарквидо оказался на безымянном острове? – Теодор бесновался. Давно Лючия не видела сына таким. Сразу вспомнились былые страхи. – Итара что, совсем не охраняет свои территории? Где пограничники и их хваленые быстроходные суда?

– Тео, успокойся. Отец говорит, что мы тоже не сильно заботились о Дикой бухте, она сама себя охраняла. Непроходимые рифы…

– Да–да, и неизвестно когда всплывающий остров! Даже если я сильно постараюсь, не разобью там свой корабль. Я просто обойду это место стороной. Лард или великий глупец, или заранее знал, что найдет Пир и только поджидал появление острова.

– Правитель Тарквидо вовсе не глупец, – Лючия слышала о короле, никогда не снимающем маску, но на этом его странности заканчивались. Благородный, блистательный, умный – малая часть эпитетов, которыми награждали Ларда. – Был шторм, и корабль выбросило на остров. Он и его команда чудом спаслись и, если бы не подоспевший патрульный корабль итарцев, ушли бы на дно вместе с Безымянным.

– Ха! Острову уже и имя дали! Быстро!

– Как видишь, Итара все–таки не забывает свои дальние территории.

– Лучше бы забыла, – сын сцепил руки за спиной и уставился в окно. – Меня вовсе не волнует жизнь Ларда. Зло берет на другое: он наткнулся на Пир именно на том острове, что когда–то принадлежал нам. Я очень хочу посмотреть в лицо отцу, продавшему Дикую бухту за твой гребешок.

Лючия опустила глаза. Ее щеки порозовели от внушаемого сыном чувства вины. Столько желчи слышалось в его голосе!

– Мы могли преумножить свое богатство, а теперь все достанется никчемной Итаре. Я никогда не прощу этой невыгодной сделки отцу, – слова вылетали и тяжестью ложились на сердце матери. – Я так зол, что готов убивать.

Королева порадовалась, что ее супруга нет во дворце. Они бы сейчас сцепились, и неизвестно чем закончился бы спор отца и сына. Теодор уже не тот мальчик, которого можно закрыть в покоях, а потом услать с глаз долой. Ему двадцать четыре, и он не уступает отцу ни в росте, ни в силе. Лючия в душе надеялась, что к возвращению короля с северных границ Тео остынет.

– Нельзя говорить об Итаре как о никчемном государстве, Теодор. Да, оно не такое большое, как Фарикия, но ее верфи ценны для нас. Сам знаешь, итарцы кораблестроители от бога.

– Сейчас не верфи сделались самой большой ценностью Итары, – сын резко развернулся, и Лючие пришлось поднять глаза. Она поразилась метаморфозе, произошедшей с принцем: разгладились суровые складки меж бровей, взгляд потеплел. – Виола.

– Принцесса?

– Она по прежнему единственная дочь Гвендолин и Эйгония? Сколько ей сейчас?

– Скоро шестнадцать. Карнавал цветов, где она будет дебютировать, состоится через три дня. Они прислали приглашение.

Лючия вспомнила, что на крестинах новорожденной Виолы присутствовал и Теодор. «Смотрите, какого жениха мы ей припасли!» – в шутку произнес супруг. Прошло всего два года с момента гибели старшего сына, и скорбящая мать впервые вышла в свет. Она замечала, как на нее смотрят: на туго собранные волосы, на вуаль, скрывающую серое лицо, на траурные одежды, которые она была не в силах сменить на приличествующие случаю. Ее понимали и жалели. Это читалась на лицах. Жалость всегда унизительна, и Лючия вдруг осознала, что Стефанию не понравилась бы затянувшаяся скорбь. Именно тогда она захотела вернуть себя прежнюю. «Нужно продолжать жить. Вырастет девочка, возмужает Теодор, у меня появятся внуки. Может быть, даже близнецы. И я полюблю их всей душой, как любила моего Стефания».

Итара первая напомнила о давнем уговоре – прислала портрет пятнадцатилетней принцессы Виолы. Девочка на самом деле превратилась в красивейшую из принцесс. С тех пор, как Тео вошел в возраст любви, многие отцы готовы были отдать полцарства, лишь бы их дочери выиграли гонку за сердце фарикийского принца. Только вот он не торопился жениться и даже не заходил в галерею, где, приличия ради, хранили присланные портреты девушек.

Лючия иногда заходила туда, и ее неизбежно тянуло к портрету златокудрой Виолы. Художнику удалось передать и яркую красоту девушки, и ее невинность. Достаточно было увидеть кроткие серо–голубые глаза, чтобы понять, лучшей жены Тео не найти.

– Через три дня? Почему же ты молчала?

– Обычно ты игнорировал подобные приглашения…

– Я должен успеть, – Теодор стремительно покинул кабинет отца. Здесь его, роющегося в бумагах, и застала Лючия.

После ухода Тео она подошла к столу, чтобы взглянуть на оставленную им кипу смятых листов. Расправив один из них, исписанный мелким почерком, который сам по себе о многом говорил, нахмурилась. Как же сильно отличалась рука отца от руки сына! У Тео буквы не летели, а жались друг к другу. Похожие по размеру, они будто боялись оторваться от линий, на которых им было предназначено держать строй.

«Каков мой сын с подчиненными?» – Лючия задала себе вопрос, но сердцем понимала, что находиться рядом с ним нелегко не только ей. До крика с посторонними принц не опустится, но живущая в нем жестокость должна была так или иначе проявляться.

Королева выдохнула. Ей вдруг стало жаль девочку, к которой у Теодора проснулся интерес, и даже появилось желание, чтобы итарцы отказали ему. Но через минуту Лючия возблагодарила небеса за то, что он весьма вовремя вспомнил о Виоле. Содержание текста на гербовой бумаге заставило ее осесть в кресло. Тео требовал от отца силой захватить Дикую бухту. Война?!

Теодор вернулся через неделю воодушевленным. Перевесил портрет Виолы из галереи в свои покои и весьма радушно встретил вернувшегося из северных гарнизонов отца. Конечно же, не преминул упрекнуть в давнем непредусмотрительном поступке – Лючия видела, как побледнел ее супруг и метнул на нее извиняющийся взгляд, но дальнейший разговор свелся к тому, что король Итары непременно вернет то, что принадлежит Фарикии по праву, но уже не как долг, а как приданое прелестной принцессы Виолы. Теодор не постеснялся отцу Виолы намекнуть на Дикую бухту, и получил вполне устраивающий его ответ:

«Я