Владимир Татлин - Анатолий Анатольевич Стригалёв

мастерской Пикассо, рассчитывая, что будет замечен. Так и случилось. Он был приглашен как натурщик и, улучив минуту, когда Пикассо вышел, заглянул в комнату рядом. Там, на нитках, в разных плоскостях, висела распиленная на части скрипка. Татлин снял очки и быстро стал зарисовывать, но за этим занятием был застигнут Пикассо и с шумом удален из мастерской» [77].

Пикассо в мастерской (Париж, рю Шёльшер, 5-бис.). Фотография. 1913–1916.

Еще по одному варианту рассказа, до сих пор бытующему изустно среди московских художников, такая же история произошла, когда Татлин, прочитав объявление, что Пикассо ищет слугу, поступил к нему на эту роль.

Суммарный пересказ каких-то русских и западных источников находим у К. Грей: «Главной задачей экскурсии было посетить Пикассо… Он был подавлен, когда попал к Пикассо, и просил разрешить ему остаться и работать с ним, сказав, что будет мыть его кисти, натягивать холсты, даже подметать полы, если только великий художник разрешит ему остаться. Но это не помогло. Пикассо имел много просьб от своих нуждающихся друзей и не мог предпочесть им обращавшегося к нему неизвестного борца. Но тот повторяет свою просьбу, играя на аккордеоне во время своих частых визитов в мастерскую на протяжении этого короткого месяца. Наконец, истощив последние деньги, он возвратился в Москву, полный революционных идей» [78].

К. Грей стремится с возможной логичностью увязать разнородные сведения, реконструировать общий ход событий. Не имеют значения мелкие неточности (вроде замены бандуры аккордеоном) или новый вариант мистифицирования Пикассо (получается, что Татлин отрекомендовался борцом, но он и художник, и готов стать слугой). Среди источников К. Грей, вероятно, очень важны были свидетельства Ж. Липшица. Сама К. Грей благожелательно предполагает, что контакты двух художников были «частыми» и длились целый месяц.

Но из оказавшихся мне доступными свидетельств Липшица этого как будто вовсе не следует. Мало того – можно думать, что визит был однократным. В монографии о Липшице по интересующему поводу сообщается следующее. В 1913 году Татлин, приехавший через Берлин в Париж, обратился к Липшицу с просьбой отвести его к Пикассо. Во время посещения мастерской, «к изумлению Пикассо, Татлин предложил себя в качестве домашнего слуги – с целью открыть секрет работ Пикассо. Пикассо не принял этой идеи. На обратном пути с Липшицем Татлин внезапно сел на край тротуара и, будучи вне себя от негодования, пробормотал: „В этом кроется нечто… Я выполню часть этого дела за него“» [79]. Правда, можно предполагать, что посещения продолжались и после этой первой встречи.

И, наконец, еще один рассказ, более поздний, приводимый Д. Даниным: «Он любил рассказывать, как в той же предвоенной поездке по Европе, кроме Берлина, побывал в Париже и познакомился там с Пикассо. Его привели, дабы продемонстрировать «вождю кубизма». И, конечно, он пел Пикассо украинские думы. Объяснялись они жестами, улыбками, рисунками. И, по мнению Татлина, вполне понимали друг друга. И друг другу понравились. Пикассо обольстил Татлина, помимо всего прочего и главного, своей одержимостью и простотой жизни. Владимир Евграфович уверял, что в обширной комнате-мастерской Пикассо вообще не было ничего, кроме железной кровати, покрытой солдатским одеялом, и горы разноцветных тюбиков с красками в дальнем углу. От этой горы – или, точнее, осыпи – Татлин не мог оторвать глаз. И когда они прощались, Пикассо руками показал, что Татлин может наполнить тюбиками мешок и унести его с собой… То было сильнейшим доказательством, что и Татлин, в свой черед, обольстил Пикассо. Чем? Да, очевидно, бьющей в глаза самобытностью и независимостью нрава. (Между тем говорят и пишут, будто Пикассо не знал, что русский бандурист еще и художник. Тут явно что-то не так.) Парижских тюбиков надолго хватило Татлину. Он говорил – на несколько лет» [80].

Ознакомление с вышеприведенными рассказами убеждает, что все рассказчики (кроме Пикассо и Липшица) были только передатчиками информации, в основе восходившей к ее главному источнику ― самому Татлину. Характер рассказов приводит к выводу, что Татлин не стремился точно излагать события, а создавал своего рода легенду. Многообразие версий, то варьирующих сходные сюжеты, то несовместимых друг с другом, только усиливает впечатление легендарности и не позволяет ясно восстановить истинный ход и характер событий.

Получается, что исследование вопроса о правильной датировке заграничной поездки Татлина привлекло внимание к совсем иной теме: к татлинским мистификациям. Заграничная поездка ― один из наиболее ярких примеров наличия у Татлина двух биографий: реальной и «канонизированной». Вторую он создавал в своих рассказах, выступлениях, писаниях и с помощью молвы, которая подхватывала и дополнительно переиначивала услышанное от Татлина.

Видимо, мистифицированная биография казалась Татлину не просто более интересной, но и такой, которая точнее соответствовала сути его жизни и творчества. В Татлине художник, создатель «странных» произведений, автор утопических или несбыточных планов и идей, сосуществовал в органическом и необходимом единстве с фантастом, мечтателем, актером, импровизатором, мистификатором. Поэтому его рассказы, так же как его музыка, пение, внешний облик, собственный стиль поведения, перерастали узкие личные рамки и становились фактами художественной жизни.

В Берлин Татлин отправился как актер, причем актерство требовалось двойное ― выступать в качестве этнографического музыканта и певца и изображать слепого человека (если последнее не еще одна мистификация). Это была изнурительная, неинтересная работа, обслуживание коммерческого предприятия, взятое на себя ради возможности осуществить горячую мечту. Правда, имевшиеся в обеих принятых им ролях элементы настоящей фольклорности были внутренне близки Татлину, импонировали ему. Они же отразились в его устных воспоминаниях после возвращения из путешествия. Рассказчик Татлин поверх масок бандуриста и слепца надевает третью маску и играет в ней ― для других и для себя ― неожиданную на первый взгляд роль удачливого «бродячего музыканта», покорившего своим искусством и удалью белый свет.

В переведенных в план сказки отношениях обман, присвоение чужого обличья, введение в заблуждение перестают быть предосудительными, тем более безнравственными: они узаконены поэтикой сказки. «Музыкант» (то есть художник в широком смысле этого слова) ― прямой сказочный герой: он действует, не считаясь с социальной и служебной иерархией, всегда владеет ситуацией и выходит из нее победителем, что получает общее признание через поднесение ему всеми другими подарков: поцелуи ручек у принцесс, императорские часы, вкусное угощение, да и в Париже ― мешок красок.

При всём том рассказы Татлина, несомненно, были крайне увлекательны, производили совершенно своеобразное впечатление и запоминались. Но слушателям приоткрывались только один-два случайных фрагмента уникальной жизни, остававшейся «окутанной тайной».

Поездка в Берлин не получила какого-либо заметного отражения в творчестве Татлина. Может быть, о ней и нечего было рассказывать. Иное дело ― поездка в Париж. Татлин всегда отмечал ее как одно из важных событий своей жизни. И можно только