Просто шли по дороге звери… - Наталья Захарцева (Резная Свирель)

А как у нас? Не шатко и не валко. На площади стоит фонтан с русалкой, у дома клумбы тонут в резеде, в реке опять резвятся караси. А бургомистр совестью поборот. Пожалуй, я покину этот город – красивый, но без Вас невыносим.

Ужасно Вам такое говорить: Карл, умоляю, присоединяйтесь.

Мир озверел от пустоты занятий. Прилизанный, прогнивший изнутри.

На свете больше четырёх сторон, и путь мой будет долгим, очень долгим.

Засим прощайте, господин садовник.

И до свиданья, господин барон.

Увидимся. Ваш преданный слуга.

P.S.: Про дверь – замок теперь стандартен.

При случае скажу об этом Марте (уверен, что она Вам дорога).

Ханна

Ханна пишет:

«Привет, я себе загадала дом,

разноцветный, смешной, что лоскутное одеяло.

Из окна будет видно мне море и гордый ялик,

загорелых людей, позабывших про монохром.

А пока у меня минус двадцать, Урал, щенок.

И хитрюга-щенок притворяется, что хромает

по причине – ему, как и мне, очень надо мая.

Я себе загадала и май, и волну у ног.

И фламинго, клювастых и кремовых, на косе.

Я задумала дом с фиолетовой черепицей.

И колени мосластые станут торчать, как спицы,

а вот краситься я перестану уже совсем.

Если только лавандовым маслом мазну когда,

вдоль морщинок. За горкой плантации, как в Провансе,

по ночам светлячками вкрапления в чёрной ваксе,

что мурашки огней в отвоёванных городах.

Здесь соседский старик словно древний Авессалом.

Здесь огромное спелое солнце рождает грозы.

Полинявшие шорты, ликёр из собачьей розы.

И рубашка, на пузе завязанная узлом».

Ханна пишет:

«Привет, я безумно хочу домой.

Там я стану тягучей, счастливой, ленивой, плавной.

А названия (вслушайся) – Форос и Балаклава,

Инкерман, Фиолент – словно шёлковой бахромой.

Словно кисточкой сладкой лизнули по языку,

и слова с него падают – крупные капли света.

Я себе напророчила лучшее в мире лето,

бесконечная серость вгоняет меня в тоску.

Там озёра, представь себе – розовое стекло.

Как во рту распустился цветок «ом намах шивайя».

В этой соли одна микроводоросль выживает.

Тоже розовая, приспособилась, повезло.

Ханна пишет:

«Приедешь, когда я построю дом –

по воде, как Христос, на горячем песке, как Будда.

Он – мой дом – обязательно будет, и я в нём буду.

А когда я состарюсь, хочу, чтоб прислали шторм.

Потому что от радости правильней умереть.

Чтобы чайки горласто кричали, вопили крачки».

Ханна помнит, смеётся и злится, поёт и плачет.

А на фото из Крыма – подснежники в январе.

И поэтому Ханна и пишет в сети:

«Привет».

И я вижу, как Ханна идёт, вся из сна и мёда,

утыкаться лицом в ленкоранских акаций мётлы,

и вот в этот момент понимает, что смерти нет.

Герман

Когда сторож по имени Герман учился мечтать – самым лучшим коктейлем считался «Слеза комсомолки».

По росе прибегали в сторожку лохматые волки, говорящие дикие звери, другим не чета. Они всё говорили тогда про луну да про лес, называли икавшего Германа «маленьким братом». Наступала весна, Герман в мае ходил с транспарантом, подпевал заводским. Иногда попадал в фа-диез. Иногда в вытрезвитель.

Но к вечеру, в сумрак одет, он охотно, легко заступал на волшебную смену. И рассказывал серым волкам про буфетчицу Лену.

Волки дружно ему обещали не выдать секрет.

Когда сторож по имени Герман приехал на юг, в санаторий – спасибо, родной профсоюз, за заботу – его встретило море, глодавшее белую ноту безмятежно лежавшего камня на мокром краю.

Море выло, рычало, скулило, и сторож узнал в интонациях воя знакомые волчьи мотивы. Бросил вещи на берег, поняв для себя переспективу (правда, виделась людям на пляже простая волна). Сторож спрятал лицо в бесконечно текучую шерсть. К удивлению, шерсть оказалась реально солёной. Корабли сорвались с якорей и подняли знамёна.

На знамёна равнялись горнисты, терзавшие жесть.

Когда сторож по имени Герман вернулся домой, то Союз развалился, а Герман остался без дела. Схлопотал диабет, голова у него поседела. Герман сел на кушетку, и скатерть была с бахромой. Убеждали часы ежечасно: ку-ку да ку-ку. Значит, птица – буддист, значит, это кукушкина сатья.

Увели в полнолуние деда зубастые братья.

Непонятные серые тени всегда начеку.

Когда взбрендило Герману-волку – горят фонари, он опять человек, заблудился на лунной дорожке, серый волк поспешил по привычке к уютной сторожке. Но закрыли сторожку, и не с кем теперь говорить.

А в квартире двухкомнатной, шумно вздыхая, как морж, задремала буфетчица Ленка в слезах и футболке. Снилось Ленке, что в небе бегут говорящие волки. Третий слева, лобастый, на Германа очень похож. Ленка сильно любила его. Не сбылось, не срослось, хотя дура считала – ячейка могла получиться.

Отразил телевизор потухшим экраном волчицу. Корабли и горнисты прошли через Ленку насквозь.

Анны

По оголённым проводам аллей, оплавленным в один вселенский ЦОД, идёт устало Анечка Болейн, несёт своё убитое лицо.

В руках её, воинственных как сталь, ресницами трепещет голова. И голова глядит куда-то вдаль. По направлению к городу Москва.

Там рельсами завязаны в узлы бульвар, пруды, любовь и декаданс. Ах, горностаи, фрейлины, балы. Теперь без вас, давно-давно без вас. С той стороны зеркального стекла, где дьявол в сюртуке, а фатум слеп, уже другая Аннушка пошла, несёт в авоське маслице и хлеб. У блузки кружевной воротничок. Минуя белоснежные валы, привычно огрызается: «И чё? Смотрите, куда лезете, козлы». Волчиный огонёк в глазах горяч. Чумой звала соседка, вот змея. Чужую вещь за пазуху не прячь. Подковочка-салфеточка моя. Оставив накрахмаленный салон, Каренина перебегает мост. И дымом ясный день заволокло. Никто не в курсе – где же паровоз?

Перронный нарывающий абсцесс, вокзальный гвалт, раздавленный старик.

Толпа не знает про «парле франсэ». Толпа вокруг, толпа умеет в крик. Три Анны собрались на пятачке, и говорили сотню лет подряд, что человек висит на волоске, что дети не играют в октябрят, что вкусен фаршированный судак, а злые пальцы ломит от колец, что Вронский исключительный чудак, а Генрих исключительный подлец.

Ты слышишь их, они немножко ты, но ты жива, и ветер треплет флаг той стороны зеркальной пустоты, той стороны зеркального стекла.

Сансара

Вот такая сансара – травить незнакомцам байки,

не прося от бессмертных ни почестей, ни наград.

Есть на небе обычай, что брошенные собаки превращаются в бдительных стражей сакральных врат.

Поначалу собаки пытаются отогреться.

На закате приходит лохматый собачий бог, объявляет:

«Вы больше не Шарики и не Рексы,

а допустим, Анубис, наверное, Антиох.

Вы теперь разделённые надвое морды-лица,

ночь и день, юг и север, жестокая явь и сны.

Сюда станут спешить предсказатели и провидцы, эзотерики, маги, алхимики, колдуны

прикоснуться к долине блуждающих привидений,

наступить на цветные ветра и узнать себя.

С этой самой минуты вы – тени, вы просто тени.

На земле о ненужных и брошенных не скорбят».

Замирают хранители музыки сфер и света,

каменеют по разные стороны от черты.

Всё когда-нибудь кончится, схлопнется,

канет в Лету.

Вечны только собаки, ну может, ещё коты.

Им неведомы голод и жажда. Луна в зените,

как космический глаз со слепым золотым зрачком.

Стражи врат наготове.

Когда их никто не видит, то по ласковым звёздам катаются кувырком всей собачьей натурой, доверчивой половиной, превращаясь в весёлое тёплое колесо.

А потом к ним приходят философы, властелины,

что несут свои души и мысли на суд весов.

К ним приходят поэты, тарологи и эмиры,

добавляя оболов в звенящий вселенский банк.

Говорят им спокойные стражи:

«Идите с миром»

(и для тех, кто услышит – «идите кормить собак»).

Отправляйтесь обратно – Платона читать и Пруста».

Но однажды весной, невысок, некрасив и хил

к ним придёт человек – человека они пропустят.

У него три собаки, не может он быть плохим.

Он ни слухом, ни духом про тайные, мать их, знаки,

но предложат ему абрикосы и виноград.

Постарайтесь запомнить, что брошенные собаки превращаются в бдительных стражей сакральных врат.

Бабушка Фо

Бабушка Фо просыпается в пять утра. Долго на грядках копается в огороде. Бабушка Фо доверяет