Хлеб ангелов - Патти Смит

Мы сроду не видели папу в такой ярости. Позднее мама объяснила, что ему, скорее всего, вспомнилась война. Его отправили в Австралию, оттуда в Новую Гвинею, а затем на Филиппины – сражаться с японцами. Многие из его сослуживцев погибли под огнем своих же войск. Они в испуге, поскальзываясь, брели по джунглям, кишевшим снайперами и змеями, их трепала лихорадка. Отец после малярии много лет страдал кластерными мигренями. Ранен не был, но вернулся с душевным надломом и разбитым сердцем: атомные бомбы, сброшенные на Хиросиму и Нагасаки, навеки остудили его патриотизм. Столько смертей и разрушений в одно мгновение невозможно оправдать, даже при ударе в отместку. Эти события оставались одной из его самых больших печалей, он считал их уникальным позором Америки.

Дело было на летних каникулах, когда я перешла в четвертый класс. Приключения нашей троицы сменили колорит. Мы больше не подражали другим и больше не поднимались мысленно на борт своего золотого кораблика, бороздившего Млечный путь. Теперь мы были самими собой, бродили по окрестным болотам, зачарованно разглядывая странные бутоны гелониаса и василистника, держались подальше от скунсовой капусты, остерегались бумажных ос и кусачих шершней. На болотах открыли для себя рогоз, поджигали его – играли, будто курим сигары. На другом конце поселка была большая роща с массивным холмом – тонны и тонны красной земли. Мы нарекли его Гора Красноглинье. Мы всему давали имена, и имена эти сохранились доныне. Подальше был арсенал – большое кирпичное здание. На территории стоял танк – скорее украшение, чем вооружение. Раз в месяц там устраивали танцы для подростков.

В амбаре с надписью “Хаудаун” воскресными вечерами танцевали народные танцы. Взрослые кружились в рилах и вальсах, мы носились по полю, гоняясь за светлячками, и ветер разносил звуки скрипки и топота. Если мне не спалось, я выскальзывала из дома, разглядывала высокие кусты с той стороны дороги, оплетенные колючей ежевикой. В лунном свете ее побеги словно бы вздрагивали, и однажды я убежденно поняла: это обитель Бога. Такие мысли я держала при себе, они не поддавались переводу на театральный язык наших игр. Чувствовала, что Томасово поле меня чем-то озадачивает, даже внушает беспокойство. Казалось, у него какая-то своя, особенная энергия, его жизни подыгрывает едва различимая нестройная музыка, хотя скрипачи давно разошлись по домам.

Рано утром я часто исследовала лес в одиночку, прихватив с собой Бэмби. Она была кроткая, никогда не отходила от меня, ее никогда не приходилось брать на поводок. Мы наблюдали за передвижениями головастиков в Радужном ручье, безмолвно выслеживали скрытную рыжую лису или лежали вместе на росистом поле под широким пустым небом. Я начала ценить наш новый дом и его окрестности, особенно Томасово поле. Здесь повсюду были духи – их присутствие ощущалось отчетливо, воздух потрескивал, вокруг облаков сияли розовые нимбы. Итак, из “Лоскута” с клочками дикой природы мы попали в Гарденс, где мама сажала цветы, а папа ухаживал за живыми изгородями. Безукоризненно подстриженные, высокие-высокие изгороди просились на иллюстрацию к “Алисе в Стране чудес”. Здесь была тайна – тайна, присущая не людям, а скорее самой местности, амбарам, нужнику, окрестным болотам, красной земле, в которой содержится глина для сотворения мира. Я слышала зов тайны, приглашающий воспринимать мир на еще незнакомой мне частоте. Снедало чувство, что всякий из нас уже знает все на свете, у всякого из нас уже есть свой замочный механизм и ключ. Я спрашивала себя, что я сама смогу отыскать, что я дам миру, что я смогу добавить к бесконечному океану над своей головой.

Моя мать была очень близка со своим отцом, Папой Фрэнком. И простила свою молодую мачеху за попытки ей манипулировать, когда та замышляла оставить меня в своем доме. Неожиданная смерть Папы Фрэнка от разрыва сердца стала для мамы безутешным горем. Я проснулась посреди ночи от звона разбитого стекла и увидела маму над осколками моей копилки: она, рыдая, пересчитывала жалкую кучку монет. Ей надо было купить билет на автобус, чтобы попасть на похороны в Чаттанугу. Мама еще много месяцев предавалась нехарактерной меланхолии, пока в нашу дверь не постучались Свидетели Иеговы[9]. Они подарили маме надежду воссоединиться с ее любимыми родителями при новой системе, после Апокалипсиса.

Скоро мама стала истовой Свидетельницей. Со временем она стала брать меня на все собрания. По части Писания я уже была хорошо подготовлена и в их общине адаптировалась быстро. Правда, иногда я находила, что принадлежность к определенной религии меня несколько сковывает. Мой отец регулярно читал и анализировал Библию, но отвергал все организованные религии, и я чувствовала, что его метод изучения Библии подходит мне лучше. Мама отдалась своей новой вере на эмоциональном уровне, но не могла полностью принять ее обязательства и постепенно отдалилась от общины. А чтобы сохранить прочные отношения со Свидетелями, переложила свою веру на мои плечи. Я не возражала, даже пожертвовала субботними мультфильмами ради того, чтобы ходить по домам с проповедью доброй вести. В 1950-х Свидетели Иеговы широко сталкивались с непониманием и гонениями. Когда по субботам мы стучались в двери, враждебно настроенные люди частенько обливали нас ведрами мочи и фекалий. И именно эта враждебность окружающих больше всего побуждала меня тянуться к Свидетелям Иеговы. Отец и мать поощряли мою врожденную склонность принимать сторону угнетенных и изгоев.

В четвертый класс в новую школу я пришла в матроске, с прической “конский хвост”. Это в Филадельфии я была болезненной и странной. А здесь оказалась такой, как все, разве что самой тощей и долговязой, но это, похоже, никого не коробило. Скоро обнаружилось, что бегаю я уже не быстрее всех, и я рассудила: придется отыскать что-нибудь новенькое, чтобы выделяться среди других. Поскольку я принадлежала к Свидетелям Иеговы, по утрам я не произносила клятву американскому флагу – правда, “Отче наш” читала. Меня не задевали насмешки над тем, что я не клянусь вместе со всеми, ведь в восемь лет я начала чувствовать, что присяги на абсолютную верность чему-то – не по мне. Мне хотелось знать все на свете: про ярусы небес, про другие миры, которые, возможно, существуют, про сердцевины камней и содержание недоступных мне книг, про истинные мысли людей, которые они не высказывают вслух. Узнать, какая незримая сила держит нас в узде, что удерживает нас от действий и что к ним подталкивает. Пока все спали, круговерть этих мыслей навевала ощущение, что я заточена