Хлеб ангелов - Патти Смит

нее кровь. Мои родители долго не возвращались, и я не могла заснуть. Помню головную боль, а еще странное ощущение – словно я в каком-то другом мире. Я уговорила нашу временную няню разрешить мне лечь на зеленом штофовом диване, укрывшись одеялом. Няня смотрела телевизор, а я пыталась вообразить, что сейчас происходит в больнице, – плохо представляла себе, что значит “сдавать кровь”. У меня была новая мантра: “Пусть тебя обойдет беда”; я беззвучно декламировала ее, обращаясь к Стефани.

Я чувствовала себя ребенком, но в то же время древним существом, живым реликтом первобытной культуры. Больше всего мне хотелось, чтобы всесильный добрый гений подхватил меня на ладонь и унес; я повелела бы ему обратить время вспять, чтобы я могла сесть в изножье кровати Стефани, неторопливо открыть шкатулку, шкатулку цвета роз и слоновой кости, и, хотя медлительное кружение балерины действует на меня, как гипноз, на сей раз я не стану копаться в ее вещах, даже не притронусь к ее часикам и ожерелью, не возьму брошку-фигуристку. Мне было больно думать, что мы обречены жить в линейном времени. Если для Бога время ничего не значит, отчего мы должны страдать? У нас наверняка когда-то была способность жить иначе, как народ путешественников во времени. Я лежала на диване, пытаясь вернуться в прошлое как можно глубже, к самому началу своих воспоминаний, намного глубже той минуты, когда мои пальцы приподняли крышку шкатулки. Разыскивала древний портал. А он существовал на самом деле, совершенно точно.

Родители вернулись поздно ночью, лица помертвели от изнеможения, все усилия пошли прахом. Пока мама сдавала кровь, Стефани впала в кому. А папину кровь признали непригодной – у него ведь до сих пор случаются приступы малярии. Папа осунулся, у мамы глаза были заплаканные. Она вспылила, увидев меня: отчего это я на диване в гостиной и вдобавок не сплю? Но женщина пояснила, что мне нездоровится. Сняв перчатки, мама обнаружила: лоб у меня горит, на груди алая сыпь. Решила, что я подцепила какой-то новый штамм кори. Побежала мочить тряпки холодной водой – прикладывать к моим глазам. Я и сегодня отчетливо чувствую, как намокла моя челка, каким было одеяло на ощупь, чувствую ауру нарастающей лихорадки.

К утру меня так залихорадило, что мама вызвала врача. Помню встревоженные, испуганные лица, мокрые простыни и ощущение, что мои ступни не дотягиваются до пола. Оказалось, я заразилась скарлатиной – при том что в Филадельфии и окрестностях больше ни одного случая не зафиксировали. Меня немедля поместили в карантин. Педиатр сказала, что детей, заболевших скарлатиной, обычно держат дома примерно две недели, но сейчас бушует эпидемия полиомиелита, и она рекомендует выделить еще несколько недель на выздоровление. Пришел человек из местной санэпидстанции, прикрепил к нашей двери большую табличку “КАРАНТИН”. Моих брата и сестру спешно увезли к родственникам.

В тот же день Стефани Холт умерла от уремии в Абингтонской мемориальной больнице. Ей было двенадцать лет. Значит, мне никогда уже не удастся погреться в лучах ее всепонимающего взгляда, так и не удастся загладить свой грех. Меня никогда не накажут – никто и не подозревает, что я натворила. Перспектива гореть в адском пламени была мне не так страшна, как немилость Бога. Через несколько дней после смерти Стефани я унаследовала часть ее вещей. Ее мать, убитая горем, отдала мне комиксы, о которых я вожделенно мечтала, и коробку со всеми брелоками, которыми я так восторгалась. В эти дни я не могла наслаждаться этими богатствами – слишком сильно болела, но голова у меня работала, и я уяснила страшную иронию этого подарка.

Затяжная лихорадка и большие дозы пенициллина наверняка были причиной галлюцинаций. Я чувствовала, как поднимаюсь на несколько дюймов, срываясь с матраса, руки и ноги удлиняются, а ступни разрастаются до великанских размеров. К постели медленно приближалась медсестра, удерживая в равновесии шприцы на серебряном подносе. Голова у нее была не человеческая, а лисья, с рыжей шерстью. В шприцах был густой пенициллин. Как же медленно, казалось мне, он растворяется в крови. Я была не в силах встать с постели и разыскать полуистлевший прадедушкин травник. Но втайне полагала: все равно подходящего лекарства в нем нет, ведь у меня не только скарлатина, а что-то, засевшее намного глубже, непобедимое. Скарлатина стала моей мистической болезнью. Она украдкой проникла в меня в тот самый момент, когда Стефани испустила дух.

И все-таки в одном я была уверена: победа останется за мной. Я буду как Джо Марч: она сочиняла истории, черпая их в своем горячем, как лихорадка, воображении. Ее сестра, милая Бет, умерла от осложнений скарлатины. Джо, потеряв Бет, написала в память о ней роман, который стал классикой. Читая “Маленьких женщин”, я оплакивала Бет, но понимала – я ей не чета. Я останусь жить. Правда, тогда я даже не воображала, что однажды, по примеру Джо Марч, возьму в руки перо. Прошло десять дней. Я все еще была слаба, кожа облезала. Мама еще несколько недель держала меня в четырех стенах, не только из-за эпидемии полиомиелита. Она боялась, что скарлатина даст осложнение – ревматическую лихорадку. Родители уходили на работу, брат и сестра жили у родственников, а я лежала одна со своими книгами, облокотившись на подушки, слушала папину любимую радиостанцию – она передавала классику. Иногда услышанная музыка вселяла в меня чувства, которые я не умела описать словами. Как-то утром я услышала несказанно красивый голос, словно бы перенеслась в другую вселенную. Записала на бумажке название песни – точнее, арии из “Мадам Баттерфляй”, и стала слушать радио внимательно – надеялась услышать ее еще разок.

В том году Пасха была поздняя. Мама приготовила серое платье с красной лентой. Я вконец исхудала, волосы у меня поредели. Самая быстрая бегунья квартала теперь едва держалась на ногах. Отец повел меня на воздух, и я впервые с начала февраля вышла из квартиры. Отошел подальше, поманил меня – и я пошла, дергая ногами и руками, но решительно. Увидела, что Тодди и Линда просияли от радости и облегчения, когда я сделала первые неуверенные шаги и не стала останавливаться. Скоро снова помчусь по “Лоскуту” сквозь высокий бурьян, и меня никто-никто не обгонит.

Вернувшись после первого дня в школе, я обнаружила, что все мои пожитки исчезли. Мой любимый облезлый кролик, моя голубая пижама, все брелоки и комиксы Стефани, включая самый первый выпуск “Супермена”, сложили в топку в подвале, превратили в обеззараженный пепел. Сожгли все, выполняя требования санэпиднадзора. Я страшно горевала, но смутное чувство, что