Хлеб ангелов - Патти Смит

намного старше и сама слегла с мигренью, мне стало ясно, как же мама мучилась. Мой маленький сын ухаживал за мной самоотверженно, его даже просить не требовалось – приносил холодные тряпки, тихо сидел у моей постели.

Она врезалась мне в память: во всей красе, облаченная в наряд для первого причастия – в платье и вуаль, тщеславная, как лилия. То была Сюзанна, моя заклятая врагиня, черствое дитя привилегий, высокомерная, как верблюд из сказки Киплинга. В сказке горб стал для верблюда карой за зазнайство. А я считала cвой горб знаком отличия. Стану ценить его и лелеять, думала я, он однажды материализуется, прекрасный, как мерцающая голограмма. Сюзанна жила над нами. В пестром скопище военнослужащих и иммигрантов, дожидавшихся солдатской ипотеки или направления в другое временное жилье, царил замечательный коллективизм. Но Сюзанна и ее отец всех сторонились. Они были другой породы, нетерпеливо дожидались, пока их поселят в фешенебельном особняке в Филадельфии. Они были католики, но не объединялись даже с единоверцами, которых судьба забросила в этот лимб, – ни с полунищими ирландскими католиками, ни с немногочисленными итальянскими иммигрантами.

Сюзанна уверяла, что очутилась здесь по недоразумению, и презрительно мерила всех взглядом – мол, только посмейте об этом забыть! Ее отец в кашемировом пальто взбегал мимо нас по лестнице с таким видом, будто она завалена отбросами, – на каждом шагу брезгливо морщился. Сюзанна не включалась в наши игры – просто стояла у подъезда, совсем как киплинговский верблюд, который высокомерно фыркал. Дразнила нас, изобретала нам работу: взамен на услужение разрешала посидеть на своем велосипеде. У нее был “швинн пикси”: колеса двадцатидюймовые, тормоз ножной, никаких тебе балансировочных колес, – единственный такой велосипед на весь квартал. Как-то в субботу Сюзанна удумала кое-что новенькое: “Слабо побегать наперегонки на пустыре?” Там валялись всякий хлам и битые стекла, сквозь трещины в бугристом бетоне пробивались колючие сорняки, на грязных голых проплешинах кое-где росли живучие одуванчики. Победителю Сюзанна обещала дать покататься на своем знаменитом велосипеде. На полдня. Новость о состязании быстро распространилась. Мальчики и девочки разного возраста, дылды и коротышки выстроились в шеренгу, приготовились к старту. Вместо финишной черты был длинный забор из железной сетки, обвитый колючей ежевикой.

Я бегала резво и рассудила: если сосредоточусь, смогу выиграть. После бесконечного ожидания Сюзанна махнула рукой, крикнула: “Марш!” Я сразу вырвалась вперед, всех обогнала, словно Сакагавея[6] в крылатых мокасинах. В каких-то нескольких футах от финиша я запнулась об бетонный наплыв. Мигом вернулась на дистанцию. Прикоснулась к забору. На щеки капала кровь – в лоб мне вонзился осколок стекла. Другие дети завизжали. А я почувствовала, что время как бы замерло. Я смогла. Я выиграла.

Мама повезла меня на трамвае в детскую больницу. Я гордилась своим боевым ранением. Мама созналась, что заплатить мы не можем, но хирург над нами сжалился. Он применил новый метод: наложил швы кетгутом, который должен саморастворяться, наклеил пластырь-стяжку. “Такая хорошенькая девочка, – сказал он. – Обещаю, шрама у тебя не будет”. А потом выдал мне повязку – носить на правом глазу, чтобы не попадал сор.

На следующий день, в воскресенье, я подстерегла Сюзанну, когда она возвращалась с мессы. Подошла к ней. Она была с другой девочкой, обе чуть постарше меня. Я схватила велосипед за руль, откинула подножку, уставилась на девочек. Они первые отвели глаза. “Покатаюсь и вернусь”, – сказала я. На двухколесном велосипеде я еще никогда в жизни не каталась, но терять мне было нечего. Я вскочила на велосипед, набрала в грудь воздуха, неторопливо, глубоко, и – правда, далеко не с первого раза, велосипед подо мной вихлялся – укатила. Выехала за пределы “Лоскута”, помчалась в сторону Уэйн-авеню. Целый час я, девочка шести с половиной лет с семью швами на лбу, чувствовала себя чемпионкой, катаясь на двухколесном велосипеде Сюзанны.

Пусть Сюзанна виновна в жестокосердии, но мой проступок, возможно, был еще почище: я нарушила десятую заповедь, возжелала то, что принадлежит ближнему моему. Много раз, сидя напротив Сюзанны, я смотрела, как она раскладывает на ковре свои мирские сокровища. Том сказок в кожаном переплете, наручные часы с Золушкой, браслеты с брелоками, снежные шары с видами дальних стран. Но самым чудесным было платье, которое она хранила под своей кроватью, в белой блестящей коробке. Редко, очень редко она вытаскивала коробку и неспешно поднимала крышку. Там, закутанное в несколько слоев папиросной бумаги, под вуалью, приготовленной для первого причастия Сюзанны, лежало белое платье.

Перо замирает, и сердце у меня в груди – тоже. До сих пор вижу его отчетливо: белый шелк в мелкую крапинку, пояс атласный, платье-облачко. Сюзанна дозволяла мне его рассматривать, упивалась моим обожанием. Я порывалась его потрогать, но это воспрещалось – вдруг нечаянно испачкаю? Сюзанна никогда не вынимала платье из коробки целиком, о его силуэте, длине юбок и вуали мне приходилось догадываться самой.

Платье являлось мне в мечтах – больше дух, чем платье, тюлевые воланы в форме голубя. Я живо представляла себе, как надену его и возьму свой картонный меч и щит из железной крышки. Верила, что оно волшебное – наподобие плаща-невидимки, оберегает от всех бед. В таких ажурных доспехах я все на свете смогу, сумею по-настоящему защищать брата и сестру, оберегать малышню нашего квартала от всех внешних сил. А еще я навоображала, что платье, возможно, сумеет перевоспитать мою врагиню. Все может быть – авось, когда Сюзанна пойдет причащаться к алтарю, она станет добрее.

Сюзанна войдет в сознательный возраст раньше меня. Перейдет на новую ступень жизни, одетая в белое платье с вуалью, – она ведь католичка. Наша семья не причисляла себя ни к одной организованной религии, у нас не было таких ритуалов и предметов религиозного культа. Правда, была большая семейная Библия с иллюстрациями, купленная отцом незадолго до моего рождения.

Накануне дня, когда у Сюзанны было назначено первое причастие, я пришла к ней домой. Мы стояли бок о бок. Я была рослая для своего возраста, но Сюзанна была выше. На ее кровати со светлым покрывалом лежало приготовленное белое платье. Рядом – белые четки и молитвенник с именем Сюзанны, вытисненным золотом. Ну до чего же красиво. Я ничего не могла с собой поделать – вожделела заполучить эти вещи. Сюзанна упивалась моей завистью. Дразнила меня, разрешая смотреть, но не дотрагиваться. А еще пообещала после причастия отдать мне свой старый скапулярий на коричневом шнурке. Ей подарят новый, на белой шелковой тесемке. Я обрадовалась: в его особенную силу я тоже верила. Уже предвкушала, как Сюзанна