Хлеб ангелов - Патти Смит

Слегка потрепанный сборник “Серебряные пенни” – дар нежной любви, который я получила, когда мое любопытство ничем не сковывалось. Получила без поучений и указаний, кроме совета: “Поверь”. Я размышляла над первыми строками книги: “Чтобы попасть в Страну Фей, тебе понадобится серебряный пенни. Но найти серебряные пенни нелегко”. Я была уверена: в этой маленькой книжке я найду дверь в мистический мир, желанный мне больше всего на свете. Усердно пыталась проникнуть в смысл стихов, выучила наизусть молитву эльфам и феям, проказливым ангелам земли. “Бог и феи, приходите, вы меня не подведите. Я, дитя, вас очень жду”[4]. По дороге в школу повторяла эти строки про себя.

Я рассудила: чтобы найти серебряный пенни, нужна двуединая стратегия. Пусть сердце распахнется для других миров, а глаза все подмечают, но никого не судят. Возможно, придется выманивать стражей маленького королевства, которые хранят пенни в своей кладовой, или схватить фею за крылья и договориться – мол, услуга за услугу. Я прижимала ладонь к земле – авось почувствую шаги их крошечных ножек. Ходила, глядя под ноги – авось блеснет крыло заблудившегося эльфа: они видны только под определенным углом. Мне приходило в голову, что серебряный пенни можно еще и заработать, но некоторые загадочные стихи оставались выше моего разумения. Любимым стихам я поставила оценки – пририсовала карандашом звездочки. Больше всего звездочек получило стихотворение У. Б. Йейтса “Он мечтает о парче небес”. Жажда понимать стихи побуждала меня научиться читать получше, и под маминым руководством я освоила эти умения.

Со временем мне открылось, что серебряные пенни были у меня с самого начала. Нет, не особенные монетки, а кое-что еще ценнее. Я получила это от своей матери, а она – от своей. Кладовая – этот тонкий томик, а серебряные пенни – стихи на его страницах. Поэзия, чудодейственный язык, столь ценимый юным воином Финном, начертила карту, а карта привела меня в царство безграничного воображения.

Мне не терпелось перейти в начальную школу. Думала, там царит свобода – как-никак, передо мной откроются двери библиотеки, где полно детских книг. Что ж, я освободилась от зоркого маминого присмотра, но попала под власть строгой, неумолимой учительницы. Первые несколько месяцев тянулись уныло: мы читали “Игры Дика и Джейн”[5], где также действовали их пес Спот и философствующий садовник Зик. Этот учебник я проглотила мигом, и на уроках меня часто ловили за чтением книг по собственному выбору. Меня спрашивают – а я где-то витаю. Приказывают встать, и я растерянно стою, разглядывая свои ноги. “Твои ноги не знают ответа”, – отчитывала меня учительница.

Моей единственной отрадой было раскладывание инструментов перед уроком чистописания: стеклянная чернильница, маленький пузырек с чернилами (его выдавали в школе), стандартная перьевая ручка и три перышка в синем, без картинок, спичечном коробке. С правой стороны парты было отверстие для чернильницы. Правда, отверстие было широковато, и несколько раз это становилось причиной катастроф. В мою парту въелись роршаховские кляксы – память о моих предшественниках. Прилежно трудясь, я скоро добавила к ним свою отметину – капельки чернил пятнали дерево, пачкали пальцы и рукава. Я любила заполнять прописи за маленькой партой. В широкие, высокие окна лился свет солнца, рассыпая лучезарные лоскуты на истертых, неровных половицах. На чтении и математике я часто ловила себя на том, что заглядываюсь на окна, предаваясь каким-то неотчетливым мыслям. Но на чистописании такого никогда не случалось. Я с нетерпением ждала, когда мы перейдем от печатных букв к письменным. Даже сегодня явственно вижу одноклассников: головы склонены над широкими разлинованными листами, перья скрипят в унисон. Я присоединялась к общему хору, выписывая кружочки и волнистые линии, которые когда-нибудь сделаются буквами, а затем – сплошной цепочкой слов. Я наблюдала, как отец заполняет чеки, так восхищалась его изящным наклонным почерком, что со временем стала ему подражать – повторяла его подпись на аннулированных чеках снова и снова.

Казалось, все, что происходило на школьном дворе, вынуждало меня забиваться поглубже в угол, наблюдать со стороны. Здесь я уже не была командиром своей верной армии. Топталась в одиночестве у забора. Там-то я и подслушала, как моя учительница шепнула другой, что я – гадкий утенок, точно из сказки Андерсена сбежала. Я шла не в ногу с другими, но в мыслях вырывалась на несколько шагов вперед и из этих странствий возвращалась с трофеями – с мирами, где обитала в лихорадочных фантазиях, с мирами, вычитанными из книг или сотворенными мной самой.

В школе никто не подозревал, что у меня двойная жизнь: в классе я гадкий утенок, а в нашей маленькой разбойничьей шайке соседских ребят – негласная атаманша. Я лепила себя с Крошки Лулу из комиксов. Она жила в мире, где вообще не было взрослых. Лулу подсказывала мне, как поступать: озорная, но принципиальная и независимая, она ответственно заботилась о младших. Совсем как Лулу, я рассказывала сказки, режиссировала игры, рисовала географические карты, разрабатывала замысловатые стратегии воображаемых битв и дрючила рядовых в учебке. Мы звались “Банда приятелей”, у нас были свои секретные пароли и сигналы. Мы играли в те же игры, что и наши родители: “Море волнуется”, “Третий лишний”, “Цепи-цепи, вам кого?”, но больше любили игры и сражения, порожденные нашим коллективным воображением. Мы были средневековыми рыцарями – мечи из картона, оклеенные фольгой, вместо щитов – крышки от мусорных ведер. Зимой играли в войнушку в бункерах из тщательно утрамбованного снега, с самодельными картами и невероятно сложными боевыми заданиями. Раненых – на перевязку, врага простить. А затем мне, генералу, старались не досаждать – я должна была обдумать завтрашние передвижения.

По воскресеньям после библейской школы я обычно, надев джинсы “Ренглерз” и красную клетчатую рубашку, рылась на помойке. Я же неутомимая стервятница. Однажды мне попались две стопки журналов Vogue и Harper’s Bazaar, перевязанные красной тесемкой. Тесемку сунула в задний карман, из журналов решила вырезать одежду и украшения для бумажных кукол Линды. Раньше я вырезала кукольную одежду только из прошлогодних каталогов Sears, которыми пользовалась мама. А теперь, раскрыв эти журналы, обомлела: с каталогами Sears ничего общего. Обратила внимание на женщину, которая появлялась на страницах из номера в номер. Она меня восхитила – от нее исходила огромная уверенность. Я положила Sears и Vogue рядом, сопоставила, как там изображена жизнь, – повседневность и запредельность. В чем различие? Я пыталась понять, отчего картинки в Vogue кажутся мне такими родными.

Невольно задумывалась: надо же, как человек может себя держать, собранно, отстраненно,