Роден - Дэвид Вейс

мотылек к огню тянулся он к знаниям, хоть этот огонь и сжигал его. Даже за едой не оставлял работы, вечно неудовлетворенный собой, он мог переделывать скульптуру по многу раз, начинать все сначала и никогда не мог ее закончить. Папа вздрогнул. Ну как тут откажешь сыну? Ведь у него не каменное сердце, он все-таки ему отец, и с каким нетерпением сын ждет его решения. Но так сразу согласиться он не мог. Пусть Огюст помнит, что он не одобряет его деятельности, что рабочий человек есть рабочий человек, и нечего стараться прыгнуть выше своей головы. Вот если бы можно было выместить на ком-нибудь свое раздражение! Папа опять заколебался, но, увидев, с каким безнадежным видом опустился Огюст на стул, спросил:

— А ты сумеешь поступить в Школу?

— Лекок считает, что надежда есть.

— Надежда? Значит, точно не известно?

Огюст пожал плечами.

— А откуда мне знать, что ты сделаешь все как надо?

— Я уже скопировал много бюстов Гудона[17] в Лувре.

— Гудона? А кто такой Гудон?

— Он был самым лучшим портретным скульптором Франции. Сделал бюсты Франклина[18], Мирабо, Вольтера.

— Это того Вольтера, который безбожник?

— Папа, Гудон был великим скульптором.

— Теперь ясно, почему скульптура такое ненадежное дело, — проворчал Папа.

— Это будет моя первая самостоятельная работа, — сказал Огюст.

— Ладно, но ты должен все сделать за один раз.

— За один раз? — Немыслимо, за один сеанс только и успеешь сделать набросок головы. Но Огюст пообещал, что попробует, чтобы Папа не отказывался наотрез.

V

В следующее воскресенье Папа облачился в свой самый яркий синий шерстяной жилет, чтобы глаза его стали совсем голубыми. Он глубоко огорчился, когда Огюст даже не прикоснулся к глине, а полдня употребил на то, чтобы черным и красным мелом набросать папину голову на энгровской бумаге.

Папа отказался позировать дальше, но в следующее воскресенье Огюст пообещал начать лепку, и он позволил уговорить себя. И хотя он явно сердился, тем не менее был явно польщен. Он сидел прямо и неподвижно, подобно тем памятникам Наполеону Бонапарту, которые он так обожал, пока, наконец, Огюст не сказал:

— Папа, ты держишься неестественно. Так ничего не получится.

Папа восхищался проворством и стремительностью, с каким сын раскатывал на столе шары глины и затем быстро начинал лепить. Руки Огюста словно жили сами по себе, в одно мгновение кусок глины оказывался у него между ладонями и пальцы тут же разминали ее. Это было похоже на трюки фокусника. Но Папа был не дурак, он знал, что ему следует держаться солидно.

Похоже было, что из этой затеи с позированием Папы ничего не выйдет. Чем больше Огюст уговаривал отца держаться посвободней, тем больше тот деревенел. Наконец, когда, казалось, всякая надежда была потеряна, Огюст приказал отцу сидеть смирно.

Папа был потрясен: как смеет его плоть и кровь говорить с ним таким тоном! Но в голосе этого мальчишки была такая властность, что он притих.

И тогда Огюст всунул Папе в рот раскуренную трубку. Папа обожал свою трубку. Попыхивая трубкой, Папа расслабился, и лицо его приняло естественное выражение.

Огюст немедленно принялся за дело, и Папа был уверен, что пройдет час-другой, и его портрет будет готов. Огюст, казалось, уже совсем закончил нос и губы, но вдруг остановился и сказал:

— Все не то. Они слишком аристократичны.

Папа оскорбился: он предпочел бы, чтобы они остались именно такими.

Но Огюст, не обращая внимания на Папины протесты, быстро уничтожил и нос и губы, с тем чтобы начать лепить все заново в следующее воскресенье.

Папа понимал, что лучше бы отказаться, так может продолжаться без конца, а Огюст за работой становился чересчур властным. Но хотелось узнать, каким его представляет сын, да и мысль, что его голову увидят в Школе изящных искусств — а он ведь всего-навсего низший чин в полиции, — наполняла его гордостью.

Только через месяц Огюст признал голову почти законченной. Но теперь начались сомнения у Папы. Он сказал Огюсту:

— Скажи мне правду, не льсти мне. Я ведь совсем не такой. — Ему нравился длинный прямой нос и твердый подбородок, но голова была слишком круглой.

— Ты, Папа, чересчур нервничаешь.

— Но ты сделал меня слишком старым.

— Чуть-чуть, — согласился Огюст.

— Это не мое лицо, — заявил Папа, его уверенность росла по мере того, как Огюст терял свою.

Огюст опять принялся лепить.

— И помни, не делай меня старше, чем я есть.

Огюст отступил в сторону и застыл в неподвижности.

Папа испуганно спросил:

— Что-нибудь случилось, Огюст?

— Рот слишком тяжелый.

— Ты хочешь, чтобы я тебя похвалил.

— Нет, Папа! Совсем нет!

— Ты боишься испортить работу. Нам надо остановиться, пока еще не все погублено. — И Папа неохотно приподнялся со стула.

«Папа! Ведь я вложил в эту работу всю свою душу!» — готов был закричать Огюст, но вместо этого воскликнул:

— Пожалуйста, не двигайся! Прошу тебя!

— Да ты не беспокойся, — ответил Папа. — Тебе за этот бюст не заплатят и ста франков. — И довольный Папа с облегчением снова опустился на стул.

— Папа, я почти закончил.

— Ты закончил? А где же мои бакенбарды? — Где же его замечательные, густые, мужественные бакенбарды по моде Луи-Филиппа? Какое безобразие! Голова и лицо бюста были голыми, словно начисто выбритыми. — Ты скульптор. От тебя все зависит.

— Это голова в античном стиле, в стиле классических римских и греческих образцов. Это стиль Большой школы.

— Но это совсем не я! Меня никто не узнает.

— А я так тебя вижу. — Огюст сжал губы.

— Да ты просто ребенок, — сказал Папа.

— Я скульптор, — ответил Огюст.

Огюст не двигался с места, и Папа сам было хотел сделать исправления. Но лицо Огюста исказилось такой острой болью, что он остановился. Да и что он может, только все испортит. Внезапно Огюст стал между бюстом и Папой, чтобы не позволить Папе притронуться к работе. Папина рука поднялась сама собой, чтобы ударить сына. Юноша побледнел, но не отступил, не сдвинулся с места. Папина рука упала, он был в растерянности. Но надо было проявить волю, спасти авторитет.

— Надо переделать.

— Папа, я не могу, не могу! — Это был крик сердца, просьба понять его.

— Ты считаешь, что закончил?

— Нет! Конечно, нет! Я никогда не могу ничего закончить! — он произнес это почти с отчаянием, как будто эта невозможность достичь конечного совершенства была для него невыносимо мучительна. — Но сейчас на большее я не способен.

Папа помолчал, чувствуя, что надо уступить, но не знал, как это сделать.

Огюст сказал:

— Папа, я должен делать все