Ариец поневоле 1 - Петр Алмазный

— Город! Вижу город на слиянии двух великих рек! С высокого холма видно это слияние! Он называется… Называется… Кислый!

Я непроизвольно вздрогнул. Она сказала по-немецки «Зауер». А надо было «Херб» — горький. В моей настоящей метрике местом рождения значился город Горький. И с высокого холма в современном Нижнем Новгороде, действительно, видно, как сливаются Ока и Волга. Дед несколько раз водил меня на стрелку. Просто смотреть, как сливаются две великих реки. И говорил, что это… «Место силы».

— Я же говорю, шарлатаны, — пробурчал Вебер. — Ну, идем, Пауль!

— Почему все-таки Зауер? — спросил Вебер как бы между прочим, когда мы ехали домой.

— Не знаю. А что, есть такой город? Возможно… Мой отец из Тюрингии и, кажется, работал на фабрике Зауер, — сказал я. — Делал охотничьи ружья. Еще до войны. Матушка рассказывала.

Вебер ничего не ответил.

Я, конечно, соврал. Про отца Пауля Зильбера я знал лишь, что он вернулся с первой мировой войны с двумя медалями на кителе, отравленный газом, полуслепой и с осколком в спине. Но нежданно получил в наследство бакалейную лавку в Берлине от умершего дяди. С мужчинами тогда было трудно, выбор невест был огромен. Так, несмотря на инвалидность, удачно женился и заделал трех детей-погодков. Так и жил, пока не помер.

Отцы бывают разные… Ночью я опять услышал тихий плач с соседней койки.

— Генрих, ты что? — спросил я шепотом.

— Ничего… Я убью его. Убью! — всхлипнул Генрих и отвернулся. На вопросы не отвечал, но больше и не плакал.

А утром, умываясь, я случайно посмотрел на спину Генриха. На бледной коже от поясницы до лопатки багровели две жирные полосы.

От такого вида я аж зубной порошок просыпал в раковину.

— Это отец? — спросил я.

Генрих не ответил и спешно натянул майку.

— Чем это он тебя? — не отставал я. — Палкой?

— Резиновым шлангом, — ответил Генрих. — И хватит об этом. Я справлюсь сам.

Наши цирковые занятия с доктором Вебером продолжились через неделю. В воскресенье мы снова поехали в Берлин, побывали на паре похожих представлений— на ярмарках в предместьях, во второсортных шапито. Но там ничего особенного не увидели. И не почувствовали. Ни я, ни доктор Вебер. Хотя один раз случилось такое…

Это были цыгане. Не то чтобы табор, просто цыганская семья поставила на ярмарке свой фургон и устроила представление. Старый цыган играл на гитаре, а две девчушки с бубнами в руках плясали и пели. Причем, довольно сносно. Мы уже хотели пройти мимо, когда я увидел двух полицейских. Они решительно направлялись к цыганам, видимо, собираясь все это дело пресечь.

— Эй, где твое разрешение на выступление? — крикнул один из полицаев.

Цыган прекратил играть, отложил гитару, залез в карман. И очень спокойно протянул полицейскому… сложенный лист газеты. Ну да, обычной газеты! Полицейский ее взял, рассмотрел, удивленно посмотрел на цыгана.

— Хм… Странно… Ну раз сам господин Краух подписал… Можете продолжать…

Полицейский вернул «документ», цыган усмехнулся, пожамкал газету, словно собрался сходить с ней в сортир, и небрежно бросил ее на землю. Мы с доктором Вебером переглянулись и решили досмотреть представление до конца.

Когда девчонки закончили петь и прошли по кругу зрителей со шляпой, доктор Вебер бросил в нее целую марку. Когда зрители разошлись, мы подошли к цыгану.

— Послушай, любезный, как это у тебя получилось? — спросил доктор Вебер.

Цыган обернулся, внимательно посмотрел на нас. Не знаю, как именно словами передать эффект от этого взгляда. Ну вот словно тебя по темечку подушкой шарахнули, и как в мультиках звездочки вокруг головы закружились.

— А, господин хороший, — словно из тумана услышал я вкрадчивый голос цыгана. — Принесли мне долг? А то старый Марко заждался.

— Ка-ка-какой долг, — пролепетал доктор.

— Да как же вы могли забыть? Сто марок, которые вы заняли у меня на прошлой ярмарке!

— Ах, да, — сказал доктор и полез в карман за бумажником.

Ну уж нет! Ничего не имею против цыганских песен, но это уже наглость! Невзирая на звездочки, которые продолжили роиться в моих глазах, в резко шагнул вперед.

— Слушай, ромал, — сказал я грозно, пнув смятую газету ногой. — А может, позовем полицейских, и они еще раз проверят твои документы?

Цыган удивился и еще раз глянул мне в глаза.

— Че пялишься? Так что, зову полицейских, — и я указал пальцем на служителей закона, домотавшихся до какого-то бродяги.

— Простите, господин, — поспешил извиниться цыган. — Я вас спутал с другим господином. А у вас я занял десять марок.

И цыган сунул руку в карман и протянул доктору «купюру».

Вот сволочь! Опять газета!

Я усмехнулся, перехватил «долг» и повторил его же движение, пожамкав газетный лист. Тут же бросил его цыгану под ноги. Я заметил, как какой-то зевака жадно на него уставился и остановился в сторонке.

— А ты силен, парень, — усмехнулся цыган. — Если захочешь когда-нибудь заработать, найди старого Марко. Меня каждый ромал в Берлине знает. А пока вот держи цыганские деньги, заработал.

Цыган забрался рукой за пазуху, вытащил кожаный мешочек. Высыпал на ладонь серебряные монеты, выбрал две, бросил мне. Я поймал, разглядел одну. На аверсе профиль Гитлера. На реверсе орел со свастикой. 5 новеньких рейхсмарок. Чистое серебро!

Вечером мы оказались в настоящем цирке, доктор купил довольно дорогие билеты в первый ряд. Сначала пришлось смотреть на всяких клоунов, жонглеров, акробатов — и все ради того, кто должен выйти во втором действии. Мага и чародея, как значилось на афишах. Впрочем, этого типа с нетерпением ждала вся публика. Собственно, ради него и пришли.

Цирк был набит битком. Аншлаг! А жонглеров и прочую хрень, так уж и быть, перетерпели. Хотя одна гимнасточка в обтягивающем трико мне очень понравилась. Уж очень аппетитна на вид.

После антракта оркестр заиграл тревожную дробь, зал погрузился в полумрак. Но один прожектор сделал на арене яркое световое пятно. И в этом пятне словно ниоткуда появился маг. Высокий, худой мужчина в черной фрачной паре с белоснежным пластроном. Аскетичное «орлиное» лицо. Пронзительный надменный взгляд. Стиль Шерлока Холмса.

Одного взгляда мне хватило чтобы понять, что у этого человека дар есть. Он в самом деле может гипнотизировать, подавлять волю, заставлять людей выворачиваться наизнанку… Очень интересно! Ну-ка попробуем.

И я включил режим самозащиты, стараясь распространить его на весь зал. И сразу заметил, как напрягся человек на арене. Я представил, как сейчас он привычно воздействует на зрителей, по опыту находя самых слабых, безвольных, из которых он сможет веревки вить. И вдруг… натыкается на стену.