Ариец поневоле 1 - Петр Алмазный

Тем временем подъехал наш школьный автобус и еще грузовик, из которого начали выпрыгивать эсэсовцы с карабинами. Карабины-то здесь зачем?

Наши ребята вышли из автобуса, по команде Аксельбаума сразу построились. Впрочем, чего там строиться, всего три курсанта. Лингард кивнул нам с Генрихом, и мы поспешно заняли свои места в строю.

Идти к Кривой роще по просеке было не так страшно, как пробираться по чаще. Но на поляне перед рощей и у меня холодок по спине пробежал. И хотя я чувствовал себя увереннее, чем в прошлый раз, но от рощи тянуло такой же угрозой. Те фантомы уже словно чуяли меня, а заодно и спутников. Словно уже нечто незримое, но сильное и даже властное соединяло нас.

— Ну вот, — сказал Лингард, встав перед нами. — Мы, господа курсанты, на Ведьминой поляне! Курсант Фризе, я ведь верно говорю? Вы же изучали этот вопрос в своих умных библиотеках?

— Так точно, герр штурмбанфюрер! — тут же ответил Юрген. — В средневековых хрониках и в протоколах следствия по делу ведьм из Бернау упоминается поляна перед Кривой рощей, на которой ведьмы устраивали свои шабаши.

— Так это она! — кивнул Лингард и указал на изогнутые деревья. — А это и есть Кривая роща или Чертов лес.

А что, Чертов лес — тоже очень подходящее название. Исковерканные стволы деревьев и безобразно-плешивая поляна яснее ясного говорили о сущности места.

Вновь было возникла пауза, но вот Лингард спохватился. Он сначала посмотрел на свою притихшую охрану, обряженную в такие же черные мундиры, на их карабины. Потом жестом поманил меня, велев стать рядом, и громко спросил:

— Так. Кто-то что-то чувствует?

Все сразу подняли руки.

Лингард усмехнулся.

— Еще бы! Ну, кто хочет отличиться? Всего-то и надо, что отнести туда это…

Лингард забрался рукой в карман плаща и вытащил грамоту, свернутую в рулон. С нее свисала красная печать, на которой я разглядел свастику.

— Ну, я жду добровольца, — снова пригласил Лингард.

А вот тут возникла заминка. Отличиться хотели все, идти в лес — никто. И только Генрих… Мне было видно, как ему тяжело, как трудно поднять руку.

«Нет, не надо, не делай этого, — мысленно приказывал я ему. — Это много сильнее тебя»!

Но, видно, Генрих очень не хотел домой. И он вызвался добровольцем.

— Хорошо, Штрайх! Ступай туда, — указал Лингард в сторону рощи и вручил ему свиток.

Боевой приказ. Как в армии. Ослушаться нельзя. Я видел, как в глазах Генриха мелькнуло отчаяние. Но запнувшись на миг, он все же пошел. Тут-то я и увидел со стороны то, что вчера пережил лично.

Генрих сделал несколько шагов по едва видной тропе, и кривые деревья словно потянулись к нему ветвями. Он вдруг дернулся так, как будто его ударило током. А затем его сотрясла конвульсия, снизу доверху, все тело крутануло, изогнуло так, что я мгновенно понял, почему окрестные деревья такие изувеченные.

Парнишка вдруг закинул голову назад так, что не увидел бы — не поверил. Он завыл, как волк, ввысь вырвался-взлетел протяжно-звериный вой.

Все стояли, с ужасом глядя на происходящее. И Лингард, похоже, тоже обалдел. Растерялся. Не растерялся только я. И сам бросился за Генрихом.

Вокруг мгновенно потемнело.

Сам не знаю, когда и как вокруг меня образовалось голубоватое, искристое сияние. Даже не зрением, а неким внутренним взором, который мгновенно включился, я уловил призрачную мразь, которая только и ждет жертву. Но я не жертва! Я — боец!

Я взмахнул рукой, от купола мгновенно отделился искрящийся шар и врезался в мразь, отбросив ее назад.

Но темнота вокруг сгущалась, я заозирался по сторонам, совершенно потерявшись в темном пространстве. И стал разбрасывать искрящиеся шары, как осветительные ракеты.

И заметил Генриха.

Он стоял перед вкопанным в землю древним идолом маленький, одинокий, слабый. Над ним нависало что-то огромное и темное. Но… Оно не угрожало. Оно его словно рассматривало, изучало.

Раздумывать я не стал, схватил Генриха за шиворот и поволок, еще не будучи уверенным, что тащу в правильном направлении. И что у меня хватит сил дотащить его и добраться самому.

Но все же удалось! Грань леса и поляны обозначилась как грань миров, нормального, привычного обычным людям и темного, потустороннего. Только что меня обступали привидения, злые и голодные — и вот уже поляна, а сзади просека в обычном лесу с нормальными деревьями.

От сильного рывка оба мы, я и Генрих, повалились на траву. Я совершенно обессилел.

Вот почему они назвали это — «место силы». Помимо прочего оно отнимало силы. Мне почудилось, будто я провел боксерский поединок минимум в восемь раундов.

Над нами склонился Лингард:

— Эй Вы как? Давайте, вставайте, вставайте!

— Пытаемся, — пробурчал я.

— Грамота! Ты передал грамоту⁈ — крикнул Лингард Генриху.

Тот не отвечал. Генрих был в полной отключке. Я даже не был уверен, жив ли он. Но свитка в его руках больше не было.

— Помогите же им, — прикрикнул Лингард на свою охрану.

Те засуетились довольно бестолково, карабины им только мешали. Но все-таки я с их помощью встал, а вот Генрих не смог. Но он дышал и даже хлопал глазами. Поднять-то его подняли, но на ногах парень не держался, был в прострации. Видно, темные призраки зашли в него слишком глубоко, буквально отравив его. Он смотрел бессмысленно, изо рта текла слюна.

— Ч-черт! — выругался Лингард. — Ну, что стоите, тащите его к автобусу! Надеюсь, по пути отойдет.

Это уже — остальной группе, притихшей и испуганной. Мы вчетвером подхватили Генриха за руки, за ноги и потащили. Около автобуса мы положили его в траву.

Я заметил, как водитель Пфайфер высунулся из своего автобуса и перекрестился.

А Генрих вроде бы пришел в себя, открыл глаза, пробормотал:

— О-о… Где я⁈

— Все нормально, Генрих! Все нормально, — ободряюще сказал я. — Мы в Бернау. Все кончилось. Сейчас домой поедем!

— Ох… Пауль! Это… Это было нечто, я не могу передать. Ужас… Это ужас…

Лингард цыкнул на него, и Генрих притих.

— Что стоите? — прикрикнул офицер уже на нас, указывая на Генриха — грузите это!

Он так и сказал — «это»…

Домой доехали без происшествий, но Генрих в себя так окончательно и не пришел. Он лежал на заднем сидении автобуса, слабо стонал и вдруг начал бредить. Его буквально корежило от судорог. И он как-то «потяжелел».

Когда приехали, нам с трудом удалось усадить его. Лицо его странным образом изменилось от какой-то звериной гримасы.

А лицо Лингарда тоже было недовольным и злым. Я чувствовал, что парнишку ему ничуть не жаль. Но жаль