Другая жизнь Ромы Гончарова 2 - Поток Нейтрино

У Сибирской биржи автобус притормозил, и круглый стеклянный зал оказался совсем не таким, каким виделся вчера с моста. По фасаду бежала светящаяся строка — сплошные сокращения и числа, и Кац, вывернув шею, азартно и увлеченно прочитал ее до последнего знака, как приключенческий роман.

— Это же цены, — восхищенно объявил он. — Зерно, металл, что-то еще, не успел… Вот бы отцу показать. Он всю жизнь повторяет, что в торговле главное — вовремя узнать цену.

— Да тут одного стекла на весь наш Береговой хватит, — оценила Оксана здание по единственной знакомой ей мерке. — И еще на теплицы останется.

Правительственный городок нам показали издали — восемь строгих зданий из светлого камня и темного стекла вокруг широкой площади, причем без единого забора. Экскурсовод перечисляла министерства с такой скоростью, что Кац сбился со счета. А на обратном пути, уже перед мостом, она махнула рукой на юг, где за домами угадывались башни и купола чего-то огромного.

— Академгородок-два! Институт лунного строительства, полигон луноходов. Туда, ребятки, экскурсия отдельная — кто останется учиться в Новосибирске, тот там еще набегается.

— Луноходов, — завистливо повторил Гриша с заднего сиденья. — Везет же некоторым…

Обратно мы ехали через тот же мост Королева, и с его середины открылся наш студгородок — четыре белых корпуса на зеленом берегу, отсюда совсем игрушечные. Гридин смотрел не на корпуса, а на решетчатые фермы моста над головой и вслух прикидывал, какую антенну можно было бы растянуть между опорами, если бы не глупые взрослые правила.

Вернулись в студгородок в начале шестого. До выезда в театр оставалось полтора часа, и мы расселись во дворе на скамейках у волейбольной площадки.

Двор жил своей жизнью. На площадке рубились, судя по крикам, уральские с сибиряками. Альфия Галиева разложила на дальней скамейке Яшины дорожные шахматы, к ней подсел самоуверенный очкарик из чужой делегации, и партия шла молча — судя по лицу очкарика, не в его пользу. Аня Лемешко строчила письмо домой, пристроив тетрадь на коленке, и исписала уже второй лист. Красивая Ленка Пападаки сидела на краю скамейки с задачником, не замечая восхищенных взглядов уральских, и щелкала задачи одну за другой, беззвучно шевеля губами на счете. Арам Мкртчян сходил к площадке, предложил уральским сыграть в волейбол — он один против их троих — и вернулся довольный: договорились сыграть после экзаменов.

А Гриша рассказывал про голубей — как дед по осени выпускает молодых на станции за тридцать верст и как один голубь в позапрошлом году вернулся только через месяц, тощий, но гордый.

— Дед говорит, что дорогу домой забывает только тот, кому дома не рады, — закончил Гриша и сам смутился от того, как это прозвучало.

— Слыхали? Дома им рады, — раздалось от соседних скамеек.

Там расположилась компания человек в шесть, которую я приметил еще в столовой. Ребята как ребята, только все у них было немного лучше, чем у всех, — от приталенных теннисных рубашек до белоснежных ровных зубов.

Говорил длинный, со свежей спортивной стрижкой, лениво покачивая ракетку для бадминтона.

— У них в станице, наверное, и методист дед. И тренер дед, — продолжил длинный, ни к кому не обращаясь, но так, чтобы услышал весь двор. — И учитель математики — тоже дед какой-нибудь.

— Тебе-то что? — насупился Гриша.

— А то, что ты своим дедом уже заколебал. Весь день про своего деда, а сам-то ты чего? Кто такой твой дед? Мой дед — заслуженный мастер спорта, между прочим, я же не бахвалюсь. И уж молчу про тренеров, которые готовили меня к Испытанию, там профессор на профессоре. А в вашем Приазовске дед — тренер один на всех? Ха-ха-ха!

Вмешиваться я не спешил. С моим-то знанием мира лезть на рожон не стоило. Да и Гриша чай не маленькая девочка, сам за себя в состоянии ответить.

— Погоди, — перебил его второй, скалясь, но не отрываясь от плоской японской коробочки, в которой что-то пищало и щелкало. Похоже, какой-то аналог «Геймбоя». — Это же приазовские? Это же у них тот самый, которого по телевизору показывали? Рекордсмен, что полтыщи ровно взял?

— Он самый, — усмехнулся длинный, кивнув на меня. — Не удивлюсь, если баллы ему там всей деревней приписывали.

Поддаваться на провокацию я не собирался, поэтому просто пожал плечами:

— Очень дешевая подначка. Подтверждение покажет, кто кому что приписывал.

— О да, покажет, Гончаров, ты даже не сомневайся, — ухмыльнулся длинный.

— А мне вот что интересно, — сказал третий с искренним любопытством. — Задачи решают они там, наверное, тоже хором? Всей станицей, на завалинке. Я думал, такое только в старых фильмах бывает.

— А ты подойди, послушай, — не полезла за словом в карман Оксана. — Споем тебе… всей станицей. На завалинке. А вы подпоете. Или у вас и по песням репетитор?

Длинный фальшиво посмеялся, свита поддержала.

— Да не связывайся ты, — лениво посоветовал ему приятель с приставкой, не поднимая головы. — Им за честь с тобой общаться, потом всей деревне будут всю жизнь рассказывать, как с тобой повезло разговаривать.

— А я вот вообще не понимаю, зачем нас в общую столовую посадили, — сказал еще один. — Мне тренер питание по граммам расписал, у меня режим. А тут макароны на всех, как в лагере. Отец обещал, что для нас будет отдельный зал…

— К сожалению, отдельного зала не будет, господа, — сказал, подходя, еще один из их компании, невысокий парень в пиджаке без единой надписи. — Здесь всех кормят одинаково. Считается, что это честно.

Он оглядел нас и остановил взгляд на Вадиме.

— Осокин, а я тебя знаю. Три года подряд брал область по математике. Я тебя по Смоленску помню, по финалу. А ты, выходит, теперь с ними.

— Я приазовский, — поправил Осокин, не вставая. — Как и был. Тебя я тоже помню, Вяземский.

Вяземский. Фамилию я уже слышал на Косе, среди гостей Трубецкого. Выходит, у этой фамилии есть сын, внук или племянник, и этот наследник приехал сюда не зрителем.

— А вы, стало быть, тот самый Гончаров, — повернулся он ко мне. Вежливо повернулся, с легким наклоном головы, как учат на уроках, которых в светлогорской школе, уверен, не преподавали. — Ники Трубецкой о вас рассказывал. Все лето, представьте, только о вас и говорил. Я, признаться, думал, преувеличивает.

— Передавайте Трубецкому привет, — сказал я. — Светлогорск по нему скучает.

— Сами передадите, он обязательно приедет на награждение, — усмехнулся Вяземский и скучающе обвел взглядом наши скамейки, задержавшись на Гришиных ботинках и его подвернутых рукавах,