Развод и замуж за спасателя - Селин Саади

заявления… Он знал, что я уйду. Он специально ждал.

— Это классика, — хмуро констатирую я, глядя на ее дрожащие плечи. — Загнать в угол,

отрезать ресурсы. Сделать так, чтобы ты приползла обратно на коленях, потому что тебе не на

что будет жрать.

Полина резко вскидывает голову, ее спина выпрямляется, как стальная струна.

Инстинкт самосохранения активирует привычную, бронированную маску. Защитная реакция,

которую она использует каждый раз, когда ей больно. Не нужно быть гением, чтобы это понять.

— Спасибо за раковину, Макар, — ее тон становится сухим и ломким, как прошлогодний

тростник.

Она делает шаг назад, увеличивая дистанцию. — Деталь можешь включить в счет. Дальше я сама.

Уходи.

Я молчу, просто стою и смотрю на нее.

Двадцать минут назад она в огне и дыму вытаскивала пацана с того света, не дрогнув ни

единым мускулом.

А сейчас стоит посреди этой крохотной кухни, обхватив себя руками за плечи, и пытается

доказать мне, что она терминатор.

Меня накрывает глухой, тяжелой злостью.

— Сама? — медленно переспрашиваю я.

Делаю шаг вперед, а она инстинктивно вжимается в столешницу.

— И как ты сама разберешься, Полина? Наложишь жгут на кредитный договор? Проведешь СЛР

банковскому счету?

— Я найму адвоката! — вспыхивает она.

На глаза набегают злые слезы, но она упрямо смаргивает их.

— Я обращусь в полицию, я подам встречный иск, я…

— За какие деньги ты его наймешь? — бью я фактами, не повышая голоса.

Моя задача сейчас заземлить ее, выбить из истерики логикой.

— Твои счета уже пусты, Илья не идиот, он нанял стервятников. К утру у тебя заблокируют

даже новую зарплатную карту. Тебе не на что будет заправить машину, не говоря уже о

нормальной защите в суде.

Она открывает рот, чтобы ответить, но слова застревают в горле.

Осознание реальности бьет ее под дых, плечи опускаются.

Она отворачивается, закрывая лицо руками, и я слышу судорожный, прерывистый вдох.

Желание сократить оставшиеся сантиметры между нами, прижать ее к себе, смять эти дурацкие

стены и просто забрать всю эту грязь на себя, становится почти физически невыносимым.

У меня зудят костяшки пальцев от потребности разнести этому подобию мужика челюсть.

Но я не двигаюсь с места.

Если я прикоснусь сейчас к женщине она воспримет это как жалость. Как слабость, как

подтверждение того, что она жертва.

А она не жертва.

Я отворачиваюсь к столешнице, сгребаю свои инструменты в сумку.

Беру чайник, подставляю под кран, который теперь не течет, и нажимаю тумблер.

Шум закипающей воды разбивает гнетущую тишину.

В навесном шкафчике нахожу коробку с дешевым чаем в пакетиках.

Бросаю один в чистую кружку, щедро сыплю туда три ложки сахара.

— Пей, — я ставлю горячую кружку перед ней на стол.

Полина отнимает руки от лица и непонимающе смотрит на дымящуюся жидкость.

— Я не хочу. И я не пью сладкий.

— Выпьешь, глюкоза снимает шок. Это медицинский факт, док, ты должна это знать лучше меня.

Она сжимает губы, но берет кружку обеими руками.

Ее пальцы дрожат так сильно, что темная жидкость плещется о края. Она делает короткий

глоток, морщится от приторного вкуса, но послушно делает еще один.

Я прислоняюсь поясницей к подоконнику, скрестив руки на груди.

Внимательно сканирую каждое движение.

— А теперь слушай меня внимательно, — мой голос звучит без эмоций, только протокол. — Мой

юрист уже взял твое дело. Он не бесплатный адвокат из конторы за углом, он акула, которая

жрет таких, как твой бывший, на завтрак. Денег с тебя никто не требует, я ему заплачу.

Она вскидывает глаза.

— Я не просила милостыню, Макар. Я отдам всё до копейки, как только разморозят счета.

— Сначала выживи, потом будешь гордость показывать, — чеканю я в ответ. — Он уже запросил

копии у нотариуса, который заверял эту липу. Завтра утром ты поедешь к нему. Повезешь все

старые документы, где есть твоя реальная подпись. Права, старые договоры, хоть студенческий

— всё, что найдешь.

Полина опускает кружку, дрожь в руках немного унялась. Щеки обретают бледный, но живой

оттенок.

Она смотрит на меня долго, не мигая. И в этом взгляде больше нет фальшивой отстраненности.

В нем растерянность, перемешанная с тупой, ноющей усталостью.

— Зачем тебе это? — тихо спрашивает она. — Зачем ты влезаешь в это? Илья начальник нашего

направления, он может создать тебе огромные проблемы в МЧС.

Я усмехаюсь, отталкиваясь от подоконника.

— Если бы я боялся проблем от кабинетных крыс, я бы не работал в красной зоне.

Я делаю к ней шаг, останавливаясь вплотную.

Опускаю руку на столешницу рядом с ее запястьем. От нее пахнет дождем, больницей и ее

кожей. Таким тонким, горьковатым ароматом, который мой нос только и чует последние две

недели.

— У тебя дежурство закончилось. Сейчас ты идешь в душ, смываешь с себя эту гарь и ложишься

спать. Поняла?

Она коротко кивает, не опуская глаз.

— Хорошо.

Я закидываю сумку с инструментами на плечо и иду в прихожую. Полина выходит следом,

облокотившись о дверной косяк.

В тусклом свете люстры она выглядит разбитой, но живой.

— Макар, — зовет она, когда я накидываю куртку.

Я оборачиваюсь, держа руку на ручке двери.

— Спасибо. За кран. И…за юриста.

— Завтра в восемь я заеду за тобой. Будь готова, — жестко отвечаю я, обрывая все попытки

перевести разговор в сентиментальное русло.

Я переступаю порог, захлопываю за собой дверь и жду, пока в замке со скрежетом не

провернется ключ.

Только после этого я разворачиваюсь и тяжело спускаюсь по пыльной лестнице подъезда.

Воздух на улице сырой, промозглый.

Дождь бьет по крыше моего джипа. Я сажусь за руль, но двигатель не завожу, достаю телефон

и, игнорируя время, набираю номер Сани.

Гудки идут долго и наконец, связь обрывается щелчком.

— Ты время видел, Соболев? — хрипит в трубке заспанный голос друга.

— Саня, мне нужны варианты, и они нужны мне вчера.

В трубке слышен тяжелый вздох.

— Варианты такие, Макар: этот Черкасов не идиот, он подстраховался. Нотариус, который

заверил эту липу не случайный человек с улицы. Я пробил его контору, это карманный юрист,

который уже дважды проходил свидетелем по мутным делам с банкротствами, но каждый раз

выходил сухим из воды.

— Значит, у него есть цена, — чеканю я. — Или страх. Что на него есть?

— Пока