Волк в ее голове - Андрей Сергеевич Терехов

Кто-то фыркает от смеха, у Леонидаса дёргается бровь.

— Умничаем?

— Мы не на «Модном приговоре», Евгений Леонидович. В гимназии надо оценивать выученные уроки.

— Вау, — доносится слева. Сзади восторженно присвистывают.

Леонидас насупливается на секунду, затем усмехается.

— Да не вопрос. Прошу к доске. Напиши мне формулу ёмкости.

Я наклоняю голову, подобно упрямому быку.

— Как бы… Вероника Игоревна меня обычно не вызывает.

Брови Леонидаса ползут вверх.

— Это ещё почему?

— У меня, типа, кое-какая фигня с написанием.

На самом деле к 10 классу Артура Александровича научили писать более-менее без ошибок. Ну, или он лепит их не чаше среднестатистического гимназиста.

— Для детей с ограничениями существуют специальные классы.

По кабинету разбегаются голоса.

— Я не ребёнок, Евгений Леонидович.

— Для подростков, извини. — Леонидас примирительно поднимает руки. — Неправильная формулировка. Я верно понимаю, что к подросткам с ОВЗ ты отношения не имеешь?

— Ну, не так серьёзно.

— Тогда тебе ничего не стоит порыться в чертогах своего разума и нарисовать формулу-другую.

Видно, в лице у меня отражается такая ослиная упёртость, что Леонидас вздыхает и устало трёт висок.

— Ладно. Не хочешь писать, милый друг, так СКАЖИ НАМ: что у нас такое… хм-м, Лейденская банка?

У Олеси поднимается рука и слегка покачивается, будто флаг над полем битвы.

— Мы ещё не дошли до неё, — отвечаю я Леонидасу.

На самом деле Вероника Игоревна рассказывала об этом на элективе, но Леонидас меня раздражает.

— Ничего не знаю. По программе у вас триста лет как должны быть конденсаторы, и я хочу услышать, зачем, чёрт возьми, придумали Лейденскую банку.

Он издевается?

— Банка такая. Для накопления и раздачи заряда, — неохотно отвечаю я, кося взглядом на Олесю. — Из восемнадцатого века.

Всё?

От меня отстали?

— Милый друг! — Усталое лицо Леонидаса накрывает тень. — Мы не на допросе. Сделай вид, что тебе интересно.

Вытянутая рука Олеси напрягается до предела. Да и сама она вот-вот вылетит из стула, как пробка из шампанского.

— Банка… у неё есть проводники: гвоздь, воткнутый в крышку, и фольга, в которую завёрнута банка. Есть э-э-э… — я роюсь в памяти, но не обнаруживаю там нужного термина, — стекло. Непроводник.

Кто-то ржёт над моей косноязычностью.

— Милый друг, если ты также отвечаешь Веронике Игоревне, — Леонидас поднимает ледяной, осуждающий взгляд, достойный спартанского царя, и мои брови сами собой ползут вверх, — то я не понимаю, откуда у тебя «отлично».

Ар-р-р-р! Ответ таков, каков вопрос.

— Если вокруг банки возьмутся за руки сто восемьдесят десантников, первый из которых коснётся гвоздя, а последний — фольги, то мы узнаем много новых ругательств.

Класс взрывается смехом, и я улыбаюсь, довольный эффектом.

— От чего зависит ёмкость Лейденской банки?

— От химического состава эм-м… стекла. Непроводника.

— Диэлектрика! — яростно шепчет Олеся.

— Не-про-вод-ни-ка, — упрямо повторяю я. — На секундочку: бывает его пробой.

Сотовый тихо мигает и отображает сообщение:

ПОЧТАМПЪ сейчас

Агент

Семья вашего друга денег должна. Не решат вопрос до конца недели — начнём применять все виды проверенных временем негативных воздействий.

[фото]

Я машинально снимаю блокировку и с неприятным удивлением понимаю, что на фото «друга» застыла Диана. Она нарядилась в бесформенную малиновую куртку, из-под которой выглядывает белая футболка c неоновой надписью «Спаси дерево — сожри бобра». На подбородке Дианы темнеют ссадины, в волосах застряла трава. Лицо испятнали солнечные зайчики. Диана тащит за одну лямку рюкзак, который едва не подметает тропинку в соснах, а другой рукой отводит прядь со лба.

И только джинсов нет — на их месте женские ноги с обнажёнными гениталиями. Торчат они криво и несуразно, будто тот, кто лепил картинку в «Фотошопе», не до конца освоил законы перспективы.

В горле у меня наливается тяжесть.

Снимку — тому, на почве которого взрастили это порночудовище — пять лет. На правой половине оригинала вы бы увидели Артура Александровича.

— Бывает… пробой, — повторяю я с трудом, больше по инерции, и прочищаю горло. — Бывает… Можно встречный вопрос?

Леонидас поворачивает в мою сторону ухо.

— Д-да. Ну… про Веронику Игоревну. — Я снова прочищаю горло, которое будто забили паклей. — Вы не знаете, когда она вернётся?

В кабинете повисает молчание. Утихла и жутковатая «зимняя» гроза, и небо светлеет за холмом кладбища. Всё тише шатаются берёзы, всё реже молнии рвут чёрные облака. Леонидас ещё пару секунду смотрит в бумаги, которые блиндажным накатом вздымаются над столом, затем моргает и выпрямляется.

— Хочу напомнить, что в классе присутствуют люди, — Олеся поднимает руку и обдаёт меня выразительным взглядом, — которым оценки нужны.

— Иди в баню, — шепчу я.

Олеся показывает розовый язычок.

— Вероника Игоревна… — Леонидас, не замечая наш с Олесей обмен любезностями, встаёт и забирает у первой парты экскурсионный список. — Не переживайте, всё войдёт в привычную колею.

Леонидас некоторое время молчит, наконец улыбается.

— Судя по этому листку я должен сказать, хочу я пойти в кино с Шупарским или нет.

Шупарский розовеет и бурчит: «Это не вам».

— Что до Вероники Игоревны, — продолжает Леонидас, — то со следующей недели мы скорректируем расписание так, что химию у вас буду заменять я, а физику — Станислав Федосович. Я вообще считаю, что не дело, чтобы такие важные предметы вёл один учитель.

По рядам разлетаются шепотки, и снова воцаряется тишина, в которой чётко слышатся шаги в коридоре. Мой телефон мигает, отображая ещё один ответ на сообщение Мухоноса: на этот раз удивлённый смайлик присылает Павликовская. Следом загорается «мамадорогая» от Радченко. Под сердцем у меня щекочет от любопытства.

— Артур, — Леонидас делает вопросительное лицо, — больше не добавишь к своему ответу?

Слушайте, это уже действительно похоже на допрос. И да, Веронике Игоревне я бы сказал больше. Например, что молния — типичная разрядка сферического конденсатора, что керамические непроводники позволяют менять ёмкость, как по волшебству, а ионистор это ГОСПАДИБОЖЕ не транзистор. Но то — Веронике Игоревне. Ради Леонидаса — «найн», ибо в голове у него одни причёски и социальные нормы, а замены через неделю-две кончатся, и вернётся обычный порядок вещей.

Я неопределённо дёргаю плечом.

— Как угодно. Непроводник, на секундочку, — Леонидас пародирует мою интонацию, — называется диэлектриком. Это не физика, милый друг, это… диванная физика какая-то. На четвёрку с минусом.

Лицо у меня вскипает, под мышками выступает пот. Я растерянно спрашиваю у Леонидаса «почему?», но это короткое слово тонет в шуме — ибо после секундной заминки класс взрывается аплодисментами и воплями.

— Наконец-то! — кричит Мисевра. — У Арсеньева четыре по физике! Я дожила до этого! Я дожила!

Меня разрывает от возмущения. Умом я понимаю, что отвечал не слишком охотно и бодро, отвечал с пренебрежением, имея в голове, как пару