Позвонки минувших дней - Евгений Львович Шварц

На праздники мы ждали нашествия гостей. Собирались к нам Германы и Надежда Николаевна с Колей[166]. Мы пекли пироги. Но, можешь себе представить, никто не приехал. Юра заболел ишиасом. Надежда Николаевна — гриппом, и произошло то, о чем ты мечтала иногда маленькой. Гости не пришли, и все вкусные вещи достались нам.

День у нас обыкновенно проходит так.

Утром — я работаю. Потом, примерно часа в два, иду гулять, по морю до композиторского дома, потом наверх, через лес домой. Это, как ты помнишь, занимает часа два. Потом обед. Потом борьба с привычкой к послеобеденному сну. Утомленный борьбой, я обыкновенно засыпаю.

Вечером я опять работаю. Попозже — играем в карты. Катюша раскладывает пасьянсы. Один — знакомый тебе, а второй новый, под названием «Кармен». Научил нас этому пасьянсу Пантелеев.

Спать ложусь, к сожалению, поздно. Часа в три. Пишу немножко. Читаю. А встаю самое позднее в девять.

Вот тебе и все. Жизнь, как видишь, по возрасту.

Ну, доченька, до свидания. Поцелуй Олега и Нину Владимировну[167]. Пиши, без твоих писем беспокойно и скучно. Постараюсь выбраться в Москву как можно скорее.

А Детгиз денег так и не перевел! Как это тебе нравится?

Катюша шлет приветы всему семейству.

Твой папа.

6

(6 сентября 1950)

Дорогая моя Наташенька, получил твое письмо только вчера, пятого. Мы были в городе два дня, и открытка пролежала нечитаной до моего возвращения. Но я предполагал, что найду вести от тебя. Бабушка мне позвонила и сообщила радостно, что ты теперь исправилась, пишешь, и рассказала все новости о тебе.

Сегодня ровно год, как мы переехали в Комарово. Подводя итоги, думаю, что в городе мы прожили бы это время значительно хуже. Конечно, я мог бы тут больше работать, но теперь я нагоню упущенное. Кончил и восьмого отправлю в Москву второй акт пьесы. За ним приедет ко мне ихняя, мтюзовская завлитша. Позвонили мне из цирка, что мою пантомиму, которую я сдал еще весной, не только приняли, что со мною бывало довольно часто, а и разрешили к представлению, что случается несколько реже[168]. Обещают в течение сентября заплатить деньги.

Часто вспоминаю Андрюшку[169]. Теперь он для меня стал совсем близким человеком. Он очень трогательный мальчик. Продолжает ли он плакать в твое отсутствие, как научился в последний день, или перестал?

Я тоже очень доволен твоим приездом в Ленинград и Комарово[170]. Жалко, что никак не могу научиться разговаривать с тобою в письмах так же легко и на такие же важные темы, как это бывает при встречах. Умоляю тебя, помни, что говорили мы о семейной жизни. Никогда, никогда не обижай тех, кого любишь, как бы тебе ни чудилось, что ты права. Владей собой! Умоляю! Не ворчи, не скрипи, не ссорься, чтобы не было чувства, что в квартире не в порядке канализация. Пока я доволен тем, как вы обращаетесь друг с другом. Доволен в основном. Я говорю о дальнейшем. Вероятно, совсем без ссор не обходятся даже самые дружные семьи, но пусть ссоры будут не бытом, а редким событием. Прости, что учу тебя. Ничего не поделаешь. Я все время думаю о тебе и твоей семейной жизни. А кроме того, как ни поворачивай, а я все-таки дед. А у дедов это страсть — учить всех, как надо жить.

Все эти дни шли дожди. Сегодня вдруг опять стало потеплее.

Показалось солнце, и я, выйдя в сад, удивляюсь тому, как у нас хорошо. (...)

Получил письмо от Глеба[171]. Он начинает привыкать к Камчатке. Жизнь он ведет конечно трудную, но все-таки и очень интересную. Читая его письмо, я позавидовал ему. Насколько интереснее начинать жизнь, чем кончать? Ты и представить себе не можешь.

Целую тебя, доченька. В конце сентября или начале октября буду в Москве по поводу пьесы. Целую Андрюшу, Олега, Нину Владимировну.

Пиши!

Твой папа.

7

(18 декабря 1950)

Дорогая моя Наташенька, спасибо тебе за письма. Я пробую вылезти из своего финансового кризиса, вернувшись в лоно Ленфильма. Надя[172] уговорила меня написать сценарий. Материал необыкновенно интересный — о детях-туристах. Я связался с детской туристской станцией, и в дневниках детей, и в разговорах с участниками путешествий нашлось столько богатств, что на десять сценариев хватит с избытком.

Но по новому министерскому приказу, прежде чем писать сценарий, я должен сдать министерству либретто. То есть подробно изложить сюжет, рассказать о действующих лицах картины, и так далее и тому подобное. Для меня легче написать сценарий, но я попробовал рискнуть. Либретто[173] на студии в основном понравилось, но меня попросили сделать кое-какие переделки. И вот я делаю уже четвертый вариант либретто — последний, уже по указаниям рецензента министерства. И при этом все меня торопят — и студия, и Надя. Я то еду в город, то возвращаюсь, чтобы править, то опять мчусь на студию. Я думал, что отложу работу над пьесой дня на три, а теперь просто не знаю, когда к ней вернусь. А она почти что кончена[174]. Не больше недели осталось посидеть над ней — прямо беда. Из-за всего этого откладывается моя поездка в Москву, и я не пишу тебе частью по занятости, а частью потому, что не знаю, когда же выберусь к тебе. Не сердись на меня за это.

Оба твоих письма меня порадовали, если только за это время не произошло никаких изменений. (...)

Узнал, что 22-го мама едет к тебе в Москву. И это меня немножко испугало. Постарайся, чтобы теща и свекровь не взорвались при взаимном свидании. Прояви кротость голубя и мудрость змия, а то твоя и без того не слишком простая жизнь — еще более усложнится.

Выше я пытался поучать тебя и давать советы, но ничего у меня не вышло. И я свои советы зачеркнул[175].

У нас все по-прежнему. Катюша чувствует себя неважно. Осмотрел ее на днях профессор Мандельштам, ничего не сказал. Смотрел он и меня — и мне ничего не сказал нового. Нашел только, что у меня в очень плохом состоянии нервы, велел показаться невропатологу. Что у меня дрожат руки, я знал и без него, а невропатологу показываться не стал.