Позвонки минувших дней - Евгений Львович Шварц

Умоляю, товарищи, — не будем искушать судьбу.

Если вы со свойственным вам упрямством не сразу согласитесь со мной, то послушайтесь хоть постепенно. Пересмотрите вопрос о Марусе со всей беспристрастностью, на какую способны. Давайте будем мудры и осторожны[187]. Целую вас.

Ваш Шварц.

12

Ю. П. Герману[188] (Кисловодск).

(11 сентября 1955 г.)

Дорогой Юрочка! Не ожидал я от Вас таких выпадов. До сих пор говорили только о моем инфаркте (который признан даже Литфондом), а теперь только и разговоров, что о Вас. Мне это вредно.

Ваше письмо имело огромный успех. Я показывал его всем посетителям, и все восхищались. Особенно академиком, который, сидя на восходящем душе, пел что-то печальное, армянское[189].

Вам ставили пиявки? Мне ставили. На область сердца. Вся эта бытовая сценка разыгрывалась под самым моим носом в буквальном смысле слова. И продолжалась два часа. Почему — это человеку полезно, а разное другое вредно и продолжается гораздо короче?

Сообщение о Вашей болезни нас очень огорчило, очень. Катерина Ивановна каждый день спускается в булочную, — телефона у нас до сих пор нет[190], — звонит Маринке[191] или Наде, узнает о Вашем здоровье. Мы Вас, Юрочка, любим.

Я лежу в одиночестве. Дембо[192] решительно запретил пускать ко мне гостей. Пускают одного Козинцева. Насчет рабочего сценария.

Если Вам нельзя писать — попросите Таню[193]. В моем заключении письма — огромная радость.

Поцелуйте от нас Таню. Она ночевала у нас в первые дни моей болезни. Никогда ей этого не забуду. Надя Кошеверова и она были главными Катиными помощницами и утешительницами.

Сегодня месяц и один день, как я лежу. Стал придумывать пьесу. Комедию. Скорее даже фарс. Все действующие лица — лежат. Называется «Инфаркт задней стенки».

Целуем Вас, Юрочка. И я, и Катя. И Таню целуем.

Пишите!

Ваш Е. Шварц.

13

Н. К. Чуковскому (Москва).

29 октября 1955

Дорогой Коля! Меня уложили во второй раз. Сегодня, впервые за восемь недель, разрешили сидеть в постели. Пользуюсь случаем и пишу.

Получил от тебя «Балтийское небо». И был тронут, и книжку прочел внимательнейшим образом. И знаешь что, Коля, она мне понравилась. Очень понравилась, чему я обрадовался, потому что хвалить приятно. Старых друзей приятно хвалить. Имея хороший характер.

Говоря коротко — твоя проза стала послушной тебе. До сих пор она чуть щетинилась и не всегда подчинялась. Не желала быть пластичной. А тут, сохраняя как бы прежний дух, вдруг послушалась. И я читал сначала как твой знакомый, а потом как читатель. И беспокоился за героев книги, а не за автора. Что и есть главное.

Потом поговорим о второстепенных вещах. При встрече. Если захочется. А пока с некоторым опозданием — поздравляю и целую.

Я имею право опаздывать. В мои годы отделаться от двух инфарктов за какие-нибудь полгода — это надо уметь!

Главный инфаркт я не заметил. Второй заметил. Виноват в нем я сам: не верил, что я болен. Слишком много ходил. Испытал болевой приступ и стал послушным. Впрочем, профессор[194] велит быть более послушным. И вот я лежу, думаю, читаю, читаю, думаю.

Стыдно признаться, но инфаркт у меня не слишком большой. И, извините за выражение, — на передней стенке.

Мы получили новую квартиру. Три комнаты. Очень довольны. Написал бы еще много, но устал писать полулежа.

Марина[195]! Я тебя обожаю и целую.

Говорил ли я тебе, Коля, что я в восторге от твоего перевода Тувима в «Новом мире». Всем читал вслух, и все хвалили.

Помни, Коля (и ты, Марина, тоже), что больным письма очень полезны.

Как Каверины?

Заболоцким сегодня написал[196].

Катерина Ивановна целует.

Ваш Е. Шварц.

Ленинград, Малая Посадская, 8, кв. 3.

14

Э. П. Гарину и Х. А. Локшиной[197] (Москва).

17 мая 1956

Дорогие Хеся и Эраст! Ужасно жалко, что не могу я приехать двадцатого и объяснить на словах, как я благодарен Вам за хорошее отношение. Эраст поставил спектакль из пьесы, в которую я сам не верил[198]. То есть не верил, что ее можно ставить. Он ее, пьесу, добыл. Он начал ее репетировать, вопреки мнению начальства театра. После первого просмотра, когда показали в театре художественному совету полтора действия, Вы мне звонили, и постановка была доведена до конца! И потом опять звонили от Вас. Такие вещи не забываются. И вот дожили мы до пятидесятого спектакля. Спасибо Вам, друзья, за все. Нет человека, который, говоря о спектакле или присылая рецензии и письма (а таких я получил больше, чем когда-нибудь за всю свою жизнь, в том числе и от незнакомых), — не хвалил бы изо всех сил Эраста. Ай да мы, рязанцы[199]!

Я сделаю все, что можно, чтобы приехать в июне, я бы и двадцатого приехал. Но Катерина Ивановна натерпелась такого страха, когда я болел, что у меня не хватает жестокости с ней спорить. А я, переехав в Комарово, неожиданно почувствовал себя не то чтобы плохо, а угрожающе. Теперь все это проходит...

В Комедии спектакль идет благополучно. Но я, подумавши, решил написать еще один третий акт, который привезу. Банкета и там еще не было, что несколько успокаивает мою совесть.

Целую Вас крепко.

Привет всей труппе и поздравления, если письмо дойдет до пятидесятого спектакля. Впрочем, двадцатого буду еще телеграфировать.

Ваш Е. Шварц.

15

Л. А. Малюгину[200] (Москва).

(Ленинград), 6 февраля 1956

Дорогой Леня, спасибо тебе за обстоятельное и доброжелательное письмо. После него спектакль мне стал совершенно понятен[201].

Насчет третьего акта ты, конечно, прав. Напомню только, что говорит об этом Чапек. Он пишет, что, по общему мнению, первый акт всегда лучше второго, а третий настолько плох, что он хочет произвести реформу чешского театра — отсечь все третьи акты начисто.

Говорю это не для того, чтобы оправдаться, а чтобы напомнить, что подобные неприятности случаются и в лучших семействах.

Насчет спектакля мне звонят из Москвы и рассказывают приезжие, и пишут знакомые. Все как будто хорошо, но у меня впечатление, что мне за это достанется. Я бы предпочел, чтобы все проходило более тихо. Хорошие сборы! Простят ли мне подобную бестактность? Открываю газеты каждый раз с таким