История философии - Энтони Грейлинг

«Комната Мэри», чтобы показать почему. Очень умный ученый по имени Мэри постоянно живет в комнате, где цвета исключительно черные и белые. Она носит только черно-белую одежду, у нее черно-белый телевизор, и все получаемые ею книги также только черно-белые. Она специалист по физиологии зрения и знает абсолютно все, что можно знать о цветовом зрении: устройство глаза, зрительные нервы, зрительную кору, часть электромагнитного спектра, видимую человеческим глазом, и характер реакции зрительной системы на электромагнитное излучение различных частот. Она владеет всей этой информацией в полном объеме, при этом сама никогда не видела ни одного цвета, кроме черного и белого. Однажды она выходит из своей комнаты и видит красную розу. По мнению Джексона, совершая это действие, она узнает нечто новое: она узнает, каково это — видеть красное. То, что она узнает, — это качественный характер подобного опыта. Он отсутствует в исчерпывающем объективном знании о цветовом зрении. Следовательно, утверждает Джексон, физикалистские теории неверны.

Аргумент схожего толка предлагает Дэвид Чалмерс. Он постулирует мир, населенный исключительно зомби, под которыми понимаются существа, во всех отношениях являющиеся точными копиями людей, за тем лишь исключением, что их опыт лишен квалиа — качественного, «субъективно ощущаемого» характера. Такой мир мыслим, а значит, метафизически возможен; если же он метафизически возможен, то физикализм ложен, поскольку он описывает людей в точности так, словно они — зомби в этом мире.

Чалмерс также проводит различие между «трудной проблемой сознания» — тем, как объяснить квалиа, — и «легкими проблемами», такими как объяснение выполнения мозгом различных когнитивных функций: обработки сенсорных сигналов, интеграции информации и тому подобного. Трудная проблема состоит в том, чтобы объяснить, почему выполнение этих функций сопровождается феноменом «каково это ощущается» при их осуществлении.

Неспособность физикалистских теорий объяснить квалиа известна как «объяснительный разрыв», и некоторые (включая самого Чалмерса, Джексона и Крипке) выводят из него онтологический разрыв, а именно то, что сознание не является физическим. Физикалисты отвечают на это либо отрицанием существования объяснительного разрыва — что само по себе закрывает онтологический разрыв, — либо признанием объяснительного разрыва при отрицании того, что он влечет за собой онтологический разрыв. Дэниел Деннет, в качестве главного примера, утверждает, что никакого объяснительного разрыва нет, поскольку, по его словам, никаких квалиа не существует; они — «философский вымысел». Он обосновывает это тем, что в каждый конкретный момент мозг на самом деле фиксирует лишь несколько значимых деталей и только благодаря этому способен функционировать, ведь если бы он пытался одновременно обрабатывать слишком много единиц информации, то перегрузился бы и потерял эффективность. Эксперименты показывают, что мы упускаем массу информации даже о непосредственно воспринимаемом окружении — взять хотя бы знаменитый эксперимент с «гориллой и игроками в мяч», в котором большинство людей, смотрящих видео с перепасовкой мяча и подсчитывающих количество пасов, совершенно не замечают, как между игроками проходит ростовая фигура гориллы, бьет себя в грудь и удаляется за пределы кадра. Подобные эксперименты действительно показывают, что воспринимаемый нами мир — это конструкция виртуальной реальности.

Однако критики позиции Деннета возражают, что это вовсе не доказывает отсутствие сознания как такового; невозможно убедить человека в том, что ощущение тепла в руках, когда он держит их у огня, или ощущение сильной боли, когда он сует их в огонь, — это иллюзии. Тот факт, что мы не можем объяснить сознание на основе имеющихся у нас знаний, не должен служить поводом для отрицания его существования; равно как и то, что сознание принципиально субъективно и доступно лишь одному привилегированному наблюдателю, не означает отсутствия у него физической основы. Согласно этой точке зрения, объяснительный разрыв реален, но он не обязательно влечет за собой онтологический разрыв и вполне может быть обусловлен лишь нынешним недостаточным уровнем развития нейробиологии. На другом полюсе дискуссии находятся те, кто считает, что трудная проблема просто слишком трудна, чтобы когда-либо быть решенной: с их точки зрения, сознание способно понять себя не больше, чем глазное яблоко — увидеть само себя. Немногие принимают эту безотрадную позицию. Одна из заслуживающих уважения точек зрения состоит в том, что, какие бы открытия ни принесла в будущем нейробиология, предсказательная и объяснительная ценность понятий обыденной психологии все равно сохраняется, причем весьма впечатляющим образом.

ЭТИКА

Традиционно проводится различие между «нормативной этикой» — этическими теориями или системами, предлагающими себя в качестве руководства (или, в случае религиозной этики, требований) касательно того, как жить, — и «метаэтикой», которая представляет собой философский анализ этических понятий и языка, как правило, лишенный каких-либо нормативных притязаний. Почти вся этическая мысль в аналитической философии двадцатого века сводилась к метаэтике, по крайней мере до последних нескольких десятилетий, когда наряду со все более технической изощренностью метаэтических споров начала набирать влияние «прикладная этика», обращающаяся к дилеммам в медицинской практике, бизнесе, ведении войн, научных исследованиях и других сферах.

Можно понять того, кто подумает, будто нормативные этические вопросы должны были полностью завладеть умами философов в свете колоссальной бойни и жестокости мировых войн, угрозы уничтожения ядерным оружием, долгой власти тоталитарных режимов по всему миру и казавшихся неостановимыми нарушений индивидуальных прав человека на каждом континенте. И все же в аналитической философии все выглядело так, словно сам ужас подобного масштаба бесчеловечности заставил отвести взгляд в сторону чего-то более спокойного, бесстрастного и поддающегося контролю. Вместо того чтобы исследовать, что именно сделало такое явление, как Холокост — промышленное убийство миллионов людей, — морально приемлемым для некоторых, хотя бы на время, аналитические философы исследовали (например) логическую связь между императивом «Закрой окно!» и способностью человека выполнить его в конкретных обстоятельствах. (Ведь если окно уже закрыто, делает ли это императив в каком-то смысле подобным ложному утверждению, и в каком именно смысле?)*

В ответ можно возразить, что нет смысла спешить с моральными суждениями, не имея ясного представления о природе и значении таких суждений, и это правда; можно также сказать, что очевидным ужасам двадцатого века не следовало позволять забирать весь кислород из дискуссии, приводя к пренебрежению другими законными темами. Можно также утверждать, что возвращение к цивилизованному анализу того, как мы рассуждаем об этических вопросах, в качестве вклада в способность мыслить о них здраво, — это как раз и есть правильный ответ на попытки варваров полностью прекратить дискуссию, да и саму цивилизацию. Это тоже верно. И все же нет никаких причин, почему две задачи — борьба с этическим злом и прояснение этического дискурса — не могли бы решаться одновременно, а порой даже совместно.

Можно сказать, что этика