История философии - Энтони Грейлинг

в силу одного этого факта находится на пути к элиминативизму. Куайн в книге «Слово и объект» задавался вопросом: если менталистские термины призваны обозначать физические события в мозге, сводится ли это к теории ментального, провозглашающей тождество ментальных и физических состояний, или же это рекомендация вообще отказаться от отсылок к ментальным состояниям? И затем он утверждал, что поскольку в итоге это одно и то же, зачем дублировать наши высказывания — давайте просто устраним разговоры о ментальном.

Элиминативный материализм оказался в центре внимания благодаря трудам Пола и Патриции Черчленд, а также Стивена Стича. Книга последнего «От народной психологии к когнитивной науке» (1983) и «Нейрофилософия» Патриции Черчленд (1986) стали важными вехами в этом направлении. Довод Патриции Черчленд состоит в том, что как только мы достигнем полного понимания мозга, мы до конца поймем то, что сейчас считаем ментальными состояниями и процессами, и нам больше не потребуется народно-психологический словарь для разговора о них. Наше положение в отношении сознания, по мнению Патриции Черчленд, находится на том же уровне, что и понимание движения, которое предложил Аристотель; развитие естественных наук позволило объяснить, как происходит движение, без обращения к деятельности anima, и потому упоминания о последней были устранены.

Что отличает элиминативный материализм супругов Черчленд от прежних попыток построения физикалистских теорий сознания и мозга, так это эксплицитное указание на структуры мозга как на те сущности, которые выполняют всю работу. Более ранние теории не предлагали никаких догадок о том, чем на самом деле являются те структуры или состояния мозга, которым тождественны или к которым сводятся ментальные состояния; они лишь неопределенно указывали на «нечто в мозге», что наука будущего должна будет определить в качестве подходящего кандидата. Развитие нейронауки, по утверждению Черчлендов, привело философию сознания в столь тесное соприкосновение с ней, что сегодня уже невозможно сказать, где начинается нейронаука и заканчивается философия сознания.

Но элиминативный материализм — это не просто сильная теория тождества; он является элиминативным, утверждая, что не существует таких вещей, как убеждения, желания, надежды и всё остальное. Рассмотрим разницу между утверждением, что молния — это электрический разряд, где природа знакомого явления объясняется теорией, обладающей для этого подходящими ресурсами (тем самым заменяя, скажем, утверждение «молния — это громовая стрела, брошенная Зевсом»), и утверждением, что демонов не существует. В последнем случае дело не в том, что появились более адекватные ресурсы для объяснения «одержимости демонами» при психических заболеваниях; напротив, разговоры о демонах были полностью устранены из дискуссий о психических болезнях. Именно это, по мнению элиминативистов, и произойдет по мере развития науки о мозге.

Аргументы в пользу элиминативного материализма бывают двух видов: аргументы против народной психологии и аргументы в пользу объяснительного потенциала нейронауки. Вот некоторые из них. Теория сознания должна подразумевать исследовательскую программу, которая даст объяснения рассматриваемым функциям. Народная психология этого не делает; вместо этого она игнорирует целые области ментальной жизни, включая сновидения, сознание, обучение, память, психические заболевания и те формы поведения, которые, как теперь известно, являются результатом повреждения мозга. Более того, здесь прослеживаются параллели с другими народными теориями о различных аспектах мира — погоде, физических заболеваниях, поведении животных, — которые были вытеснены наукой; народная психология последует этому примеру по мере роста нейробиологических знаний. Тем временем эти знания — о мозге, нейрофизиологии, эндокринологии и генетике, — колоссально расширившиеся в течение двадцатого века, проливают все больше света на ментальную жизнь, не в последнюю очередь благодаря функциональной магнитно-резонансной томографии (фМРТ), позволяющей в режиме реального времени наблюдать за активацией мозговых структур в ответ на различные задачи и стимулы, что значительно обогащает знания, ранее полученные путем сопоставления данных посмертного анализа мозга с психологическими дефицитами.

Это убедительные соображения. И все же народно-психологическое объяснение остается мощной и прогностически успешной обыденной теорией сознания, а главное — нейрофилософский подход делает упрямые факты интроспективного опыта не менее, а более таинственными: мы имеем — или нам кажется, что имеем, — прямой и привилегированный доступ к таким ментальным состояниям, как боль, голод, желание, а также к качественно богатому опыту видения (в цвете — поразительный факт), слуха, вкуса и тому подобного. Ответ элиминативного материалиста заключается в том, что наши интерпретации происходящего внутри нас могут быть культурно обусловлены народной психологией, которую мы усваиваем по мере взросления; подобно тому как люди в прошлом утверждали, будто «видят» демонов, изгоняемых во время экзорцизма, мы тоже можем думать, будто знаем, что представляет собой то или иное якобы внутреннее ментальное состояние, — и ошибаться.

Эти последние соображения поднимают великий вопрос о сознании, и в особенности о том его аспекте, который заключается в осознании себя переживающим опыт определенным образом. Разговоры о сознании включают в себя смежные понятия, такие как способность к чувствованию, бодрствование или осознание вещей за пределами самого себя, однако ключевая проблема для любой физикалистской теории разума (да и вообще для любой теории сознания) состоит в том, как объяснить феномен, получивший название аспекта сознания «каково это», вслед за знаменитой статьей Томаса Нагеля 1974 года «Каково быть летучей мышью?». Исходя из наблюдений, мы знаем, что летучие мыши ориентируются в пространстве и находят добычу с помощью эхолокации. Чего мы не можем знать, так это того, каково летучей мыши «видеть» мир посредством звуковых паттернов отраженного высокочастотного писка. Для летучей мыши существует некое «каково это» — обладать таким опытом; но только сама летучая мышь может знать, каково это.

Нагель утверждал, что главная трудность для физикализма заключается в том, чтобы объяснить субъективный характер такого опыта. Он определяет обладание сознательными ментальными состояниями как субъективное наличие некоего «каково это — быть» их обладателем, и доказывает, что ни одна редукционистская теория ментальных состояний не улавливает этого, поскольку все такие теории совместимы с отсутствием субъективности — короче говоря, с состоянием зомби. Они не только не улавливают этого, но и, по-видимому, принципиально лишены такой возможности по двум причинам. Во-первых, природу подобного опыта можно понять, только заняв точку зрения переживающего его субъекта. Во-вторых, какими бы богатыми ни были внешние эмпирические данные, доступные наблюдателю, они не могут дать ему доступ к этой точке зрения. Мы можем знать факты о эхолокационных способностях летучей мыши, но мы не можем занять точку зрения самой летучей мыши относительно того, каково это — использовать их.

Этот аргумент задумывался Нагелем не как опровержение физикализма, а скорее как способ высветить особую трудность, которую физикалистским теориям необходимо преодолеть. Однако другой участник дискуссии, Фрэнк Джексон, посчитал, что эти соображения исключают физикализм, и разработал мысленный эксперимент