История философии - Энтони Грейлинг

лейтмотивом этики в аналитической философии со времен отказа от интуиционизма Мура. Первая же фраза в книге Дж. Л. Мэки «Этика: изобретение правого и неправого» (1977) гласит именно это: «Объективных ценностей не существует». Название книги указывает на то, откуда берутся наши необъективные ценности: мы их изобретаем. Его книга всколыхнула философское сообщество, поскольку, хотя проблема того, как мы мыслим ценности и как мы обосновываем наши ценностные суждения, была, разумеется, хорошо известна, предложенная им дискуссия дала инструмент для более точного формулирования и обсуждения нонкогнитивистских и когнитивистских точек зрения. В результате дебаты сместились с чисто метафизических вопросов — о существовании или несуществовании ценностей независимо от мышления — к вопросам о том, является ли моральный дискурс «истинностно-оцениваемым», то есть способным обладать истинностным значением. Когнитивисты утверждают, что является, нонкогнитивисты — что нет. Можно было бы подумать, что когнитивизм и объективизм идут рука об руку, но это так лишь в том случае, если когнитивист одновременно является моральным реалистом, то есть считает, что существуют независимые от сознания моральные факты или свойства, которые и делают моральные суждения истинными или ложными. Однако моральный антиреалист или субъективист тоже может быть когнитивистом, если он утверждает, что суждения об установках или эмоциональных реакциях способны принимать истинностные значения; или же он может придерживаться «теории ошибок», согласно которой суждения, выражающие моральные оценки, действительно способны принимать истинностные значения, но все они ложны. Последнее и есть позиция Мэки.

Джон Мэки (1917–1981) был австралийцем из Сиднея. Его отец, уроженец Шотландии, был профессором Сиднейского университета и ведущей фигурой в сфере образования в Новом Южном Уэльсе. Его мать была школьной учительницей. Окончив Сиднейский университет и получив премию по философии, Мэки отправился в Оксфорд, который окончил как раз к моменту завершения периода «странной войны» во Второй мировой войне. Он вступил в армию и служил на Ближнем Востоке, после чего преподавал в Новой Зеландии и Австралии, пока в 1963 году не вернулся в Великобританию в качестве профессора тогда еще только основанного Йоркского университета, а затем преподавал в Оксфорде.

Причина, по которой Мэки придерживается «теории ошибок» в отношении морального дискурса, заключается в том, что этот дискурс предполагает наличие объективных ценностей — он ссылается на них, говорит о них, утверждает их присутствие или отсутствие, подразумевает их, — но поскольку их не существует, весь подобный дискурс ложен. Затем он переходит к изложению того, как размышления и теоретизирование об этике могут быть успешными без необходимости предполагать существование объективных ценностей.

По словам Мэки, то, что он понимает под «объективными ценностями», лучше всего иллюстрируют формы Платона, которые дают «яркую картину того, какими должны быть объективные ценности». Помимо того что они существуют в присущем им модусе, они также по самой своей сути направляют действия; одно лишь знакомство с ними указывает человеку, как поступать, и никакой дополнительной мотивации не требуется. Но почему это должно быть так? Могли бы существовать объективные ценности, которые не обязательно мотивируют к действию; многие люди признают, что знают, как поступить правильно, но не поступают так.

Однако сама идея объективных ценностей в любом случае не выдерживает проверки. Мэки приводит для этого две главные причины. Во-первых, существует множество, а подчас и огромное количество различий в моральных воззрениях, и эти различия часто оказываются неразрешимыми. Лучшее объяснение этому заключается в том, что моральные воззрения связаны с образом жизни и культурой, а культуры различаются. Неправдоподобно думать, будто одна культура обладает правильным или привилегированным доступом к объективным моральным ценностям, а другие — нет. Он приводит в пример культуры, которые расходятся во взглядах на брак: одна из них моногамна, другая полигамна. Гораздо более правдоподобно предположить, что их противоположные моральные взгляды являются результатом культурно-исторических факторов, нежели считать, будто одна из них права, а другая заблуждается относительно объективной истины в данном вопросе.

Во-вторых, чем бы ни должны были быть объективные ценности, они, по словам Мэки, представляют собой нечто решительно «странное». Если мы помыслим их метафизически, нам придется представить их как своего рода свойства, совершенно отличные от всего остального во Вселенной. Если же мы рассмотрим этот вопрос эпистемологически, нам придется приписать себе особую способность обнаруживать и отслеживать присутствие этих странных сущностей — способность, совершенно отличную от тех, которые мы используем при обычном восприятии мира. Короче говоря, бессмысленно думать, будто ценности являются «частью ткани мира».

Критики возражают на первый аргумент — «аргумент от относительности», — заявляя, что различия в моральных воззрениях могут быть не столь велики, какими кажутся на первый взгляд. В западном обществе человек может выражать почтение и заботу о своих престарелых родителях, покупая им домик у моря, тогда как в традиционном обществе кто-то может делать это, убивая и съедая их, дабы они продолжали жить внутри него. Эти поверхностные различия огромны, но они выражают один и тот же глубинный принцип.

Аргумент от странности, по-видимому, вообще нельзя назвать аргументом. В мире есть много вещей, которые при первой встрече кажутся странными просто потому, что мы с ними не знакомы: кенгуру, многие крайне причудливые виды глубоководных рыб, явления на горизонте событий черной дыры, квантовая запутанность. Так что сама по себе «странность» относительно привычного — это не аргумент против существования (и уж тем более возможности существования) чего-либо. Гораздо ближе к сути проблема того, как именно мы обнаруживаем объективные ценности, если они существуют. Мы можем оставить в стороне то соображение, что отсутствие способности обнаруживать X само по себе, без дополнительных аргументов, не влечет за собой несуществование X, ведь моральный объективист, разумеется, считает, что мы действительно обнаруживаем X, и вопрос Мэки о том, как мы это делаем, вполне законен. Мы могли бы придать этому утверждению правдоподобия, сославшись на сущности и свойства в математике, которые мы постигаем разумом. Этот довод, однако, может обернуться в пользу Мэки, поскольку в математике согласие относительно аксиом и правил неизменно приводит к согласию относительно результатов их применения. Подобная конвергенция в этике встречается значительно реже.

Мэки говорит, что его взгляд можно охарактеризовать как «моральный скептицизм» или «субъективизм», но это следует понимать как метаэтическую позицию, или позицию «второго порядка», а не нормативную («первого порядка»), в рамках которой разногласия и споры о благой жизни сохраняются, но где все еще можно сказать нечто полезное для решения вопроса о том, как ее достичь. Он откровенно признает, что благая жизнь заключается в «эффективном осуществлении деятельности, которую [индивид] находит ценной» либо самой по себе, либо как инструментальное благо для него самого или тех, кто ему