Большевизм и христианская экзистенция - Федор Августович Степун

немощных мелких партий), ни у социалистической (утратившей свое влияние на внепартийные трудовые массы) демократии нет никаких собственных сил и средств. Демократические идеалы сами по себе больше не звучат (если бы они звучали, успех национал–социалистов и коммунистов был бы необъясним). Правда, лозунг свободы на знаменах и плакатах «железного фронта» сейчас снова зазвучал, но так как звучание это вызвано не внутренним пафосом, а внешним натиском право–левого радикализма, то оно и звучит не то как отчаянное «караул», не то как героическое «ура».

Такого осмысливания свободы после победы над врагом снова окажется мало. Потребуется иное, более глубокое; то самое, которому служит Брюнинг.

Задача демократии в освоении религиозно–нравственного миросозерцания Брюнинга. То, что она на это способна, доказывается тем, что защищать свои религиозные идеалы люди типа Брюнинга могут только в рядах демократии.

3. ПОСЛЕДНИЕ ТЕКСТЫ

Католичество и православие 268 269

Степун. Недавно я был в гостях, где под вечер собралось небольшое общество, человек десять. Разговор шел об отношении Церкви к государству, христианства к политике. Больше всех горячился молодой человек, полукатолик–полусоциалист. Не лишенный дара красноречия, он злобно доказывал, что никакой независимой от государства Церкви ныне не существует: папа защищает американский капитализм и атомные бомбы, а патриарх Алексий — товарища Сталина, превратившего всю Россию в сплошной концентрационный лагерь. Это ли не доказывает, что в мире торжествует Карл Маркс, что даже и Церковь представляет собою лишь «идеологическую надстройку над базисом экономического производства».

В Женеве, правда, заседает некий «экуменический совет», но ему давно надо посоветовать перестать заседать, так как католики с самого начала саботировали экуменическое движение, патриаршая же Церковь после некоторых провокационных колебаний откровенно заявила, что Женевский протестантский совет является лишь культурно–политической агентурой американского империализма.

Слушая молодого человека и ощущая некоторую долю правды в его рассуждениях, я никак не мог понять, как еще находятся люди, мечтающие о христианском управлении миром, как какой–то видный католический мыслитель, имя которого я забыл.

Pater Ланг. Вы, конечно, имеете в виду эмигрировавшего в Америку иезуита Мёниуса (Mönius), мечтающего о том, чтобы миром управляли «Белый дом» и Ватикан. Это, конечно, чистая утопия. До чего мы далеки от таких возможностей, доказывается хотя бы тем, что Ватикан не только не имеет своего представителя в Совете Наций (UN), но не имеет его даже и в международной организации по согласованию культурных устремлений отдельных наций (UNESCO). Да и как бы Ватикану управлять миром вместе с «Белым домом» после того, как св. Отец еще недавно заявил, что социализм при некоторых условиях может оказаться приемлемым для христианской совести, капитализм же является организованной несправедливостью.

Степун. А знаете ли Вы, коллега Ланг, что идея Мёниуса является своеобразным вариантом соловьёвской концепции о разделении власти над миром между римским папой и православным русским царем. Конечно, и это утопия, от которой Соловьёв к концу своей жизни не только отказался, но которую даже и осудил, но все же эта утопия до некоторой степени понятная. Разделяя во Христе достоинство царя и достоинство первосвященника, Соловьёв мыслил земным наместником Христа — Царя, Богопомазанного Императора России, а наместником первосвященника — папу. Но как можно вместо Богопомазанного царя привлекать в сотрудники папы никем не помазанного избранника американского народа, понять невозможно.

Pater Ланг. Вы совершенно правы. Я думаю, что утопия Мёниуса внушена ему не христианской мудростью, но политической страстностью.

Вероятно, мы с вами согласны в том, что Церковь имеет полное право всею своею любовью к человеку и заботою о нем участвовать в социально–политической жизни страны, но лишь при условии ее полной внутренней независимости от государственной власти. Оттого так утешительно сознание, что кроме порабощенной советской властью патриаршей Церкви существует еще свободная Церковь эмиграции и, как говорят, катакомбная Церковь в России.

Степун. Вот этой–то свободной Церкви и необходим сговор как с католичеством, так и с протестантизмом. Сейчас, когда все злые силы мира подпочвенно объединяются между собой для порабощения гуманитарно–христианской культуры, недопустимы недоброжелательство и даже война между отдельными вероисповеданиями и отдельными направлениями в них.

Я не думаю, чтобы этот сговор мог в ближайшее время привести к объединению Церквей. Я даже не буду утверждать желательности такого объединения. Мне ясно только одно: необходимость взаимного понимания и живой любви между всеми Церквами.

Pater Ланг. Но что же, с вашей точки зрения, препятствует такому движению?

Степун. На этот вопрос вы найдете очень обстоятельный ответ у профессора Карташёва. Мне кажется, он прав, что сближению между исповеданиями мешает католическое убеждение, будто бы Рим владеет полнотою истины. Благодаря этому убеждению католичество принуждено подменять идею объединения Церквей идеей подчинения отколовшихся вероисповеданий Риму: римской догматике и римскому папе. Пользуясь, быть может, несколько необычной терминологией, Карташёв утверждает, что камнем преткновения к объединению Церквей является «неокатолическая идея унии».

На ряде примеров Карташёв убедительно показывает, что бесконечные разногласия, раздиравшие Церковь в первые века, доходившие до прекращения всякого общения между спорящими сторонами и даже до взаимного отлучения, всеми и всегда ощущались не борьбой между Церквами, а борьбой человеческих мнений и устремлений в лоне единой и во веки веков неделимой Церкви. В глубине души, думает Карташёв, враждующие между собой иерархи знали о своем общем грехе, почему расхождения всегда и кончались не объединением Церквей, а восстановлением мира в Церкви.

Pater Ланг. Вы правы. Идея унии предполагает серьезное разъединение, даже разделение Церквей. Раньше в единстве Церкви никто не сомневался; ныне же необходима серьезная работа над сближением.

Не мы требуем этой работы. Христос требует ее от нас: «Да будут все едино, да уверует мир, что Ты послал меня» (Ин. 17, 21). Раз мы знаем таковую волю Христа, то вопрос о том, каковы шансы на объединение, в сущности неважен. Римская церковь, конечно, обязана болеть и заботиться о других Церквах. Было бы очень важно, если бы отделившиеся от Церкви христианские общества примирились между собой. Если Рим и противился экуменическим устремлениям, то исключительно из–за боязни слишком легкого признания всевозможных учений и недостаточно серьезного отношения к истине из–за боязни релятивизма.

Истина Церкви не Церковью изобретена, но Самим Богом доверена ей, потому Церковь обязана не только свято блюсти ее, но и твердо защищать. Если речь между отдельными вероисповеданиями идет не о частностях, а о понятии истины как таковой, то тем самым она идет и о едином строе и распорядке христианской жизни. Этот единый строй, соответствующий понятию единой истины, завещан Самим Христом.

Степун. Простите, коллега, что я прерываю вас,