Большевизм и христианская экзистенция - Федор Августович Степун

но я это делаю исключительно ради уяснения вопроса. Вы только что дважды употребили слово, которое в глубине нас единит, но на поверхности разъединяет. Я имею в виду вашу типичную для католичества формулировку: Церковь должна оставаться верной единому понятию истины.

Поверьте, мы, православные, также твердо верим в единую истину, как и римские католики. Но в отличие от католиков мы не верим в то, что эта единая истина может быть полностью выражена в каком бы то ни было понятии: истина Церкви живет не как отвлеченное понятие в человеческой голове, но как веяние духа в душе человека. Полнота этой истины никаким понятием охвачена и выражена быть не может. Даже догматы не вмещают в себе всей полноты сокровенной истины Церкви. Догматическое сознание Церкви есть сознание Богочеловеческое, в котором человеческое сознание неизбежно затемняет Божественное. Мы, люди, даже и самые верующие среди нас христиане, не в силах предстоять истине лицом к лицу, она является нам лишь в символическом преображении и преломлении.

Pater Ланг. Все, что вы говорите, вполне совпадает с католическим учением. Покойный pater Липперт прекрасно писал о том, что, являясь ознаменованиями абсолютной истины, догматы сами по себе не абсолютны. Поверьте, католичество прекрасно понимает, что абсолютная истина неуловима в словах, а лишь отобразима в образах. Церковь тоже говорит в образах, как в образах и притчах говорил Христос. Даже самые отвлеченные формулировки Церкви лишь аналогии. Вся догматика — не что иное, как попытка наивозможно близко подойти к истине, не раскрывающейся ни в каких учениях, все равно, Восточной ли или Западной церкви.

Степун. Если дело обстоит так, то не думаете ли вы, pater Ланг, что было бы хорошо, если бы Римско–католическая церковь по возможности сузила бы круг непререкаемых истин и по возможности расширила бы сферу лишь относительно значимых учений. Это безусловно помогло бы нашему сближению, в особенности при условии, чтобы все учения, установленные Западной церковью после разделения Церквей, отошли бы в сферу относительности. Я знаю, что в практике католичества господствует как раз обратная тенденция: до сих пор католическая схоластика защищает в философии теорию познания Аристотеля, игнорируя более новые учения Декарта и Канта. Не думаете ли вы, что в этом пункте Запад мог бы пойти нам навстречу. Некоторое педагогическое смирение казалось бы нам, православным, уместным еще и потому, что разделение Церквей нельзя не считать неким грехопадением христиан (о, конечно, не христианства!), т. е. состоянием, в котором каяться и скорбеть, пожалуй, важнее, чем властвовать и учить.

Если бы Запад мог в этом отношении пойти нам навстречу, то новейший догмат о непогрешимости папы 270 потерял бы в значительной степени свое разделяющие Церкви значение. На эту тему есть полные понимания и встречности слова у одного из наших наиболее значительных историков Церкви. «Римское папство, — пишет этот историк, — до такой степени глубоко и органически спаяно со строем, историей, всей жизнью и благочестием латинской Церкви, что требовать его упразднения равносильно посягательству на всю мистику латинского церковного благочестия… Право, нам пора понять благочестие римского католика, его экклезиологическую мистику… Чья грубая рука решится вырвать из сердца западных братьев этот нежный цветок любви к Церкви? Восток отрицает не Папу, а лишь его вселенское значение». Я, конечно, понимаю, что такой ограниченный в количественном, но все же неизменный в качественном смысле папа неприемлем для Римской церкви, но дальше православие пойти не может. И все же, не думаете ли вы, pater Ланг, что для углубления взаимоотношений между нашими Церквами занятая русским историком позиция — быть может, и достаточна. О большем же, чем о взаимном сближении и подлинной любви друг к другу, в настоящий момент говорить не приходится.

Pater Ланг. Мне кажется, что мы подошли к самому сложному и важному вопросу. Я, простите, не думаю, чтобы вы были правы в защите догматического минимализма. Выдвинутая вами идея о различении безусловно значительных учений Церкви от лишь относительно значимых — мне представляется неосуществимой. Мы не властны над догматами. Но, быть может, важнее перейти к другой стороне вопроса.

В связи с догматом о непогрешимости важно прежде всего выяснить себе вопрос: был ли Христом установлен единый на весь мир учитель–пастырь, была ли Им учинена единая на весь мир «кафедра», не зависимая от исторического развития, от индивидуальности народов, от различия культур и эпох, существует ли, одним словом, некий непререкаемый авторитет для всего христианского мира? В связи с положительным ответом на эти вопросы вырастает, конечно, некий на первый взгляд непреодолимый барьер против Восточной церкви. И все же я думаю, что собор 1870 г., провозгласивший догмат о непогрешимости папы, поступил правильно.

Спросим себя прежде всего, каков смысл, каково содержание и каковы границы провозглашенного учения? Без выяснения этих вопросов всякий разговор о Риме повисает в воздухе.

Прежде всего, надо себе дать отчет в том, что непогрешимость мыслителя как некая благодать, нисходящая на сан Первосвященника, но отнюдь не как подарок человеческой личности, освобождающий ее от ее тварной греховности.

Догмат о непогрешимости вырос из богословского допущения, что ниспосланный Самим Господом Святой Дух может опекать Церковь, предохранять ее от ошибок не только «соборно», т. е. пользуясь общепризнанным авторитетом собора, но и иным, более личным путем. Речь идет, таким образом, лишь о втором модусе воздействия Господа на свою паству. Вот и все.

Интересно, между прочим, отметить неизвестный и многим католикам факт, что после того как был сформулирован догмат о непогрешимости, папою не было произнесено ни одного опирающегося на этот догмат решения.

Противники догмата опасались, что с его введением придет конец всякому богословствованию, друзья же надеялись, что им за каждым завтраком будет сообщено новое постановление непогрешимого папы. Оба предположения не сбылись, почему и нет оснований утверждать, что догмат о непогрешимости окажется непреодолимою преградою для восстановления Церквей.

Я, впрочем, глубоко уверен, что если бы мы к этому воссоединению были ближе, чем мы к нему на самом деле находимся, то дающею стороною был бы отнюдь не только Запад и даже не прежде всего Запад. Мы ныне нуждаемся в Востоке и потому глубоко тяготеем к нему. Мы все больше чувствуем, что писания греческих отцов таят в себе неизмеримую глубину, которая только что еще начинает открываться нам. К счастью, орден Бенедиктинцев подготовляет в настоящее время полное критическое издание Иоанна Дамаскина, самого крупного и общего нам греческого отца.

Степун. Я очень рад примирительно–встречному тону ваших размышлений и надеюсь, что и другие разделяющие нас догматы, как, например, «филиокве» (filioque) 271, смогут не препятствовать нашему