Палки и камни - С. Дж. Сильвис

Отец усмехается.

— Нет. Не на тюремные счета. Ты сильно подставила меня. Не сделала то, что должна была, когда я на тебя рассчитывал, и теперь я расплачиваюсь. С каждым днем в этой дыре мой долг растет. Если я не найду способ расплатиться… скажем так, здесь я не в безопасности.

— А как насчет всех тех случаев, когда мне грозила опасность, пока тебя не было рядом? — мои нервы сдают.

— Ты думаешь, что будешь в безопасности, если я не рассчитаюсь?

Я подтягиваю колени к груди и кладу на них подбородок. Чем дольше я разговариваю с Джесси Дэвисом, тем сильнее цепенею. Я смотрю в другой конец коридора, гадая, когда закончится тренировка. Последнее, что мне нужно, это чтобы Эван нашел меня в таком состоянии, потому что он сразу поймет, что стало причиной. Не говоря уже о том, что это даст Стоуну новые козыри против меня.

— Что ты имеешь в виду? — я продолжаю смотреть в одну точку. Тревога ушла, и теперь я чувствую, как ухожу в себя. Реакция «бей или беги» не срабатывает — вместо этого накатывает состояние отстраненности, которое почти всегда заканчивается плачевно.

— Ты хочешь, чтобы моя смерть была на твоей совести, Рен?

Я сглатываю. Слова срываются губ прежде, чем я успеваю их обдумать.

— Ты уже мертв для меня.

Я понимаю, что мысленно все еще где-то здесь, потому что после этих слов в затылке пульсирует тупая боль. По щеке скатывается слеза, но я слишком оцепенела, чтобы смахнуть ее.

На другом конце линии повисает долгая пауза, и еще больше слез льется из глаз, но теперь в них нет боли. Вместо этого они полны непреодолимого страха. Что я только что сделала?

— Запомни этот момент, Тыковка. Потому что я дал тебе шанс, и ты пожалеешь, что не воспользовалась им.

Звонок обрывается, но я прижимаю телефон к уху так долго, что немеют пальцы. В ушах звенит, поэтому я не слышу ни шагов перед собой, ни того, как открывается и закрывается дверь. Я будто приросла к полу. Все, что мне остается — это сосредоточиться на дыхании, на том, как поднимается и опускается грудная клетка.

Губы Арчера шевелятся — и только теперь я замечаю, что он присел на корточки, его волосы влажные от пота, а серая футболка покрыта мокрыми пятнами. Рядом лежит его сумка, а голубые глаза потемнели от беспокойства.

— Ты плачешь?

Все, что я слышу, — это стук собственного сердца в ушах.

Перед моим лицом появляется рука и щелкает пальцами. Я перевожу взгляд обратно на Арчера и вижу, что в коридоре кроме нас никого нет. Я делаю еще один вдох, и после того, как Арчер снова зовет меня по имени, паника возвращается с новой силой.

Рыдание подступает к горлу, а плечи содрогаются. Нет, нет, нет. Я не плачу, и меня нелегко сломать. Мало кто способен на это, но Джесси Дэвис продолжает брать на себя эту роль и каждый раз тянет меня на дно.

— Эй, эй. Тише.

Арчер обнимает меня за плечи, затем поднимает на ноги и прижимает к себе.

Я качаю головой, уткнувшись в его теплую грудь, отказываясь произносить хоть слово. Все в порядке. Соберись, черт возьми, Рен.

— Это из-за Стоуна? Что он натворил, что ты вот так вылетела на лед? Если хочешь, я могу помочиться в его хлопья завтра утром.

Я пытаюсь рассмеяться, но получается лишь новый всхлип. Рука Арчера погружается в мои волосы, запутываясь в них, пока он прижимает мое лицо к своей груди. Его сердце спокойно бьется, и я стараюсь синхронизировать свое с его ритмом.

Но ничего не выходит.

Слова отца звучат в голове, как эхо, насмехаясь надо мной и подпитывая мой страх — ровно так же, как он делал с тех пор, как я вообще научилась бояться.

12. СТОУН

Я умираю с голоду. Больше, чем обычно после тренировки. Всё, чего я хочу — это прийти домой и съесть огромную тарелку пасты, курицы и салата. Звучит странно, я знаю. Но именно такой обед меня ждал, когда я возвращался после тренировки в детстве, и теперь мне хочется этого больше всего.

Этого, и немного долбаной стабильности.

Но до нее еще далеко. Когда Рен исчезнет из моей жизни, и останется только хоккей, вот тогда я действительно смогу сконцентрироваться.

Перекинув сумку через плечо, я машу тем, кто остался в раздевалке. В другой день я бы подождал Эвана и Салли, но они оба тормозят сегодня — Салли до сих пор одевается, а мой желудок уже бунтует.

Я заворачиваю за угол и останавливаюсь как вкопанный.

Рен.

Арчер.

Первое, что я замечаю, — это их объятия. То, как он обхватывает ее затылок и прижимает к своей груди.

Второе — это ее паника. Ее рот открыт, а грудь вздымается. В ее глазах стоят чертовы слезы.

Особенность Рен в том, что я никогда не видел, чтобы она плакала. Ни когда соцработник в тысячный раз привозил ее обратно в дом Эвана. Ни когда над ней издевались в школе. Ни когда над ней издевался я.

Но сейчас она плачет, а Арчер выглядит так, будто разрывается между растерянностью и ужасом. Наш вратарь — крупный парень. И последний человек, с кем стоит связываться. Но сейчас он выглядит виноватым, пока гладит ее по волосам, будто имеет какое-то гребаное право прикасаться к ней.

Почему он прикасается к ней?

Почему она плачет?

По какой-то причине это только подстегивает мой гнев. Я бросаю сумку и бросаюсь к ним, отрывая Рен от него. Она отшатывается в сторону, но я сосредоточен на Арчере. Он слишком поздно понимает, что происходит, и не успевает подготовиться к удару кулаком в лицо.

Что-то хрустит в руке, но кровь, хлынувшая из его носа, стоит этой боли. Он кричит и отталкивает меня, но без особого усилия.

Черт, я жажду драки. Я снова бросаюсь на него. Арчер хватает меня за плечи и практически отбрасывает к стене, но я возвращаюсь и наношу ему быстрый удар в ребра. Боль в руке адская, но я не останавливаюсь и снова бью его в живот. Он сгибается пополам, задыхаясь, кровь брызжет на пол.

Арчер вытирает нос.

— Какого хрена?

— Не смей, блядь, прикасаться к ней, — рычу я. — Ты довел ее до слез?

— Ты рехнулся?

Я толкаю его, и он смеется, отступая назад. Только вратарь может