Император Пограничья 17 - Евгений И. Астахов

через два с половиной часа. Значит, укрепляемся, — приказал он отряду. — Ермаков, Молотов — позиции на третьем этаже. Брагина — крыша, контролируй подходы. Остальные — баррикадируем первый этаж.

Гвардейцы действовали слаженно, превращая разгромленную усадьбу в импровизированную крепость. Геоманты укрепили стены, создав дополнительные каменные барьеры у окон и дверей. Лихачёва, которая растянула завесу теней вокруг периметра, скрывая всё, что происходит внутри особняка и маскируя огневые точки.

Дети сидели в большом зале на первом этаже, закутанные в найденные в особняке одеяла. Некоторые из старших помогали успокаивать младших. Гвардейцы раздали свой сухой паёк — галеты, шоколад, сушёное мясо — а Элеонора Ольтевская-Сиверс организовала доставку еды с кухни, где обнаружились запасы для охраны и скудный рацион, которым кормили пленников. Каша, хлеб, консервы — немного, но достаточно, чтобы накормить две сотни голодных ртов.

Журавлёв встал у окна, глядя в темноту за стеклом. Где-то там, в ночи, могли скрываться приближающиеся враги. Гильдия Целителей не оставит такой удар без ответа. Но князь сказал держать позицию — значит, они будут держать.

— Основные силы будут через час, — сообщил он отряду, закончив разговор по магофону. — Транспорт уже покинул Москву.

Крестовский устроился в углу, его изменённая рука уже вернулась к нормальному виду. Метаморф наблюдал за детьми с выражением, которое сложно было прочитать — то ли горечь, то ли что-то вроде надежды.

— Двести… — тихо повторил он. — Двести детей, которые сегодня не умерли.

Раиса подошла и молча села рядом. Несколько секунд она смотрела на его профиль, на то, как он следит взглядом за маленькой девочкой, прижимающей к груди кусок хлеба.

— Ты другой, когда так смотришь, — сказала она тихо. — Мягче.

Матвей повернулся к ней, и уголок его губ дрогнул в чём-то похожем на улыбку. Раиса накрыла его ладонь своей.

Марья Брагина на крыше поудобнее устроила винтовку и прильнула к прицелу. Впереди были часы ожидания, и снайпер готовилась к ним так, как её научили — терпеливо, внимательно и с пальцем вдоль спусковой скобы.

Усадьба «Дубрава» затихла. Внизу, в разгромленных подвалах, остались пустые камеры. А наверху, в тепле и относительной безопасности, двести семь детей впервые за долгое время испытывали надежду вместо страха.

* * *

Колонна машин двигалась к южным вратам Московского Бастиона. За тонированными стёклами бронированного «Муромца» мелькали фонари и витрины, обычная городская жизнь, которая понятия не имела о том, что произошло в нескольких кварталах отсюда. Я сидел на заднем сиденье, Ярослава рядом, её рука лежала поверх моей — молча, без лишних слов.

Магофон завибрировал. Я взглянул на экран и поднёс устройство к уху.

— Дмитрий Валерьянович, — произнёс я ровным голосом.

— Прохор Игнатьевич, — голос князя звучал натянуто, как струна перед тем, как лопнуть. — Мне только что доложили. Десятиэтажное здание в центре моего города превратилось в груду щебня. У нас была несколько иная договорённость. Вы не упоминали, что планируете сровнять квартал с землёй.

Пауза. Я слышал, как он сдерживает себя, как подбирает слова, которые не перейдут черту между двумя «условно» равными правителями.

Каждая мышца напоминала о себе тупой пульсирующей болью. Магическое истощение давило на виски, и мне отчаянно хотелось просто бросить магофон и закрыть глаза. Послать всё к чёрту — переговоры, политес, необходимость объясняться.

Однако я не мог себе этого позволить.

От моих слов сейчас зависело слишком многое. Голицын — ближайший союзник, человек, который дал негласное разрешение на операцию в своём городе. Испортить с ним отношения из-за минутной слабости означало подставить под удар тысячи людей, чьё благополучие зависело от моих решений. Угрюм, Владимир, все деревни под протекторатом — они существовали в том числе благодаря тому, что князь Московского Бастиона считал меня своим сторонником, а не противником.

Я сделал глубокий вдох, загоняя усталость и раздражение куда-то вглубь, туда, где они не могли повлиять на голос и выбор слов.

— Понимаю вашу обеспокоенность, — ответил я. — Здание обрушил глава Гильдии Соколовский, пытаясь замести следы и уничтожить улики. У него имелась заготовка на случай вражеского штурма. Какой-то артефакт.

— И всё же здание упало, — в голосе князя сквозило раздражение. — Ущерб — сотни тысяч рублей. Мои советники уже строчат докладные.

— Здание упало контролируемо, — поправил я. — Мне удалось предотвратить катастрофу и минимизировать последствия. Без моего вмешательства бизнес-центр рухнул бы на торговый комплекс. Жертвы исчислялись бы сотнями.

Тишина на другом конце линии. Голицын переваривал информацию.

— Дети? — спросил он наконец.

— Мы установили местонахождение. Операция по освобождению уже началась.

Я не стал уточнять подробности. Чем меньше людей знает детали, тем меньше вероятность утечки. Даже князь Московского Бастиона мог иметь среди приближённых тех, кто докладывает не только ему.

— Благодарю за спасённые жизни моих подданных, — произнёс Голицын после паузы, и в его голосе прозвучало признание, хоть и смешанное с усталостью. — Это… не останется забытым.

— Принимаю вашу благодарность. Через день-два, когда операция будет завершена и я приведу дела в порядок, прибуду в Москву для приватной беседы. Полагаю, нам есть что обсудить.

— Полагаю, что да, — согласился Голицын. — Удачи, князь.

Связь оборвалась. Я убрал магофон и откинулся на спинку сиденья, прикрыв глаза. Хотелось отключиться и проспать часов шестнадцать, чтобы очнуться уже в нормально состоянии, но это было привычно, с этим можно было справиться.

Ярослава молчала. Она умела ждать, умела давать пространство, когда оно требовалось. Одно из множества качеств, за которые я её ценил.

— Что случилось там, наверху? — спросила она наконец, и в её голосе не было праздного любопытства, только тихая забота. — Ты выглядишь… иначе.

Я повернулся к ней. Рыжие волосы в свете проезжающих фонарей отливали медью, глаза цвета штормового моря смотрели внимательно и серьёзно.

— Я встретил кого-то, кого не смог победить.

Слова вышли легко, без горечи или злости. Просто констатация факта. Но я видел, как Ярослава вздрогнула, как на мгновение расширились её зрачки. Она была рядом со мной достаточно долго, чтобы понимать вес этого признания. Она видела, как я уничтожал Кощеев, как ломал армии и сокрушил Крамского на дуэли. Видела, как я делал невозможное снова и снова, пока это не стало казаться нормой.

И теперь я говорил ей, что столкнулся с чем-то, что оказалось мне не по силам.

Дело было не в уязвлённой гордости. Не в злости на себя или зависти к чужой мощи. Я прожил достаточно долго, чтобы избавиться от подобных глупостей ещё в первой жизни. Дело было в том, что от меня зависели тысячи людей. Если я не способен защитить их от угрозы уровня Соколовского, значит, мне нужно стать способным. Всё очень